упала, Лукищев из бледно-похмельного стал красным, того и гляди его хватит апоплексический удар. – Ипполит Матвеевич, чем наш с вами брак поможет нам обоим? Мы в нищете, мы разорены! У меня еще и дом сгорел, да вы, верно, слышали.

Он кивнул, но, казалось, жалел, что привел как аргумент финансовое положение. Если он и знал Любовь, то как типичную курочку, но рядом сидит Севастьянов, вдруг он меня подучил.

– Матушка имение заложила, думая, что я сгинула, – упрямо гнула я свое. – Заклад оспорить можно, но деньги на выкуп земель у банка мне нужны. Есть у вас деньги, Ипполит Матвеевич?

Господи, неужели мать была настолько тупа, что не скрывала свой подлог от соседей? Она определенно сказала об этом Лукищеву, раз он готов взять меня и с ребенком, и с животом, и со славой гулящей женщины. Он давно доведен до ручки, не знает, как выкрутиться, если решил подобрать жену, считай, из подворотни, лишь бы она хоть что-то ему принесла, хоть призрак выгоды.

В чем его резон? Если он женится на полновластной хозяйке Соколина, пусть заложенного, он сможет его продать. Целое имение больше, чем половина, Лукищев рассчитывает сделкой покрыть долги – не покроет, сущая чушь, но надежды питают не только юношей, но и вполне зрелых мужей.

Лукищев, набычившись, повернулся к безразлично сидевшему на стуле Севастьянову, положил трубку, взял карты. Севастьянов не среагировал, и Лукищев вернулся ко мне.

– Деньги, Любовь Платоновна, решим после… Для вас хороший вариант, для меня тоже. Я даже не предлагаю подумать, я предлагаю обговорить сроки.

Изумительный вариант – для прежней Любови. Не сегодня-завтра Лесобогу надоедят насмешки, и Лукищев сковырнется с лошади на охоте, или его канделябром приласкает партнер по игре. Законная жена, безутешная вдова, так себе наследница, но мать предполагала примерно так, иначе зачем ей вообще это ничтожество, кроме как не для торжественных похорон.

– Мне, Ипполит Матвеевич, интереснее предложение господина Кукушкина, – неприятным скрипучим голосом проворчала я.

– То было до… – Лукищев, едва не проговорившись, тяжко вздохнул и растер усы тыльной стороной ладони. Я побоялась, что они сейчас осыпятся, как труха. – До того, как упокоилась Мария Георгиевна. Нет, нет! – гаркнул он, видя, что я собираюсь уцепиться за эту оплошность. – Говорить с вами более насчет всего, кроме женитьбы, я не намерен. Считайте, что я вам в присутствии свидетеля сделал предложение, вот и думайте, как скоро его принять.

Мне не нравилось выражение лица Севастьянова, он был на грани, но конкретно чего – злости, отчаяния, разочарования – кто поймет. Но с Севастьяновым мне было еще жить и жить и бок о бок работать, а на Лукищева я могла с чистой совестью плюнуть, поэтому я поднялась, подивившись, как легко и грациозно мне это удалось с животом, а затем, прикинувшись, что не так и просто далось мне вставание с кресла, сдернула на пол салфеточку вместе с лампой и табакеркой.

– Нужна ли вам, Ипполит Матвеевич, такая неуклюжая жена? – переждав грохот, хохотнула я и вышла, за мной – ничего не понимающий Севастьянов. Лукищев что-то с руганью искал на полу, я выбежала под дождь и замахала, подзывая деда Семена.

– Вы резки, – сухо подытожил Севастьянов, когда мы отъехали от дома. Да и ладно, наглость – второе счастье, про себя парировала я. – Он предложил вам неплохой вариант.

– Это вы меня сейчас так оскорбили? – не выдержала я, вспыхнув и проклиная себя за это. Гормоны. Когда я начну кормить, все станет еще сложнее. – Я и без вас знаю, как на меня смотрит местное дворянство. Развратная, как последняя деревенская девка. Кстати, Иван Иванович, у крестьян родившая девка, пусть не замужняя, считается очень хорошей партией. Плодовитая, проверенная, можно брать. Мое отношение к крестьянам намного лучше, чем к дворянскому сословию, так что хотели оскорбить, но похвалили.

Севастьянов, может, и подумывал возразить, но колею полностью развезло, и стало не до разговоров. Коляску мотало по дороге, лошадь фыркала и упрямилась, я шипела от страха, хватаясь за бортик, и молилась всем по очереди местным богам. Когда фантазии для молитвы не хватало, я выдумывала кары Семену, но мы наконец проехали противный участок, не опрокинувшись, и возвращаться к спору ни я, ни Севастьянов смысла уже не видели.

– Вон барин едет, – сказал Семен, обернувшись к нам. – Как есть лядащий! Пошто ее сиятельству такое? Мот, игрок, как мужик, простите, барыня, и то ни на что не годен. Вот целыми днями жрет да по дому шляется, а ее сиятельство так и не понесла. Тьфу!

Убей-Муха проехал мимо нас на измученной поганой дорогой лошади, Семена он не узнал, а ни меня, ни Севастьянова за капюшоном не видел.

– Семен? – позвала я, зная, что второго шанса не будет, его вообще может больше не быть никогда. – Семен, гони в имение ее сиятельства!

Предстоял здоровенный крюк, я не спросила, как на это посмотрит Севастьянов: это его коляска, его рабочее время, скоро пойдет обратный поезд, и по-хорошему ему необходимо быть на станции. Я чувствовала вину, кусала губы и не находила смелости, чтобы попросить извинения или хотя бы покаянно вздохнуть. Я думала о Софье и злилась еще сильнее уже на нее, и понимала, что все бесполезно, и моя эскапада с визитом к ней – тоже.

– Тревожитесь, Любовь Платоновна, – негромко заметил Севастьянов, и я его расслышала с трудом, коляска скрипела, Семен ругался. – Оставьте, ее сиятельство сама…

– Нет! – перебила я и, не отдавая себе отчет, схватила Севастьянова за руку и крепко сжала. – Вы не знаете того, что знаю я. У меня есть причина опасаться за жизнь и здоровье ее сиятельства. Она… умная, очень умная, но, к сожалению, юная и неопытная. Я обещала ей помочь, я обещала, что не брошу ее, но…

Взгляд Севастьянова стал недоуменный, и я прикусила несдержанный свой язык. Еще бы, Любовь всего на несколько лет старше Софьи, рождение ребенка делает из нее разве что даму, опытную в кормлении грудью, я же вывернула все так, будто жизнь прожила, прошла огонь, воду и медные трубы. Да, прожила, прошла, но.

– Я должна была спросить у вас дозволения, прежде чем приказывать Семену ехать к княгине, все так. Простите, я не подумала.

Я прежняя буду постарше, чем Севастьянов, но перед ним корчит из себя умудренную жизнью барынька лет двадцати четырех, нищая, беременная, разоренная и ославленная по самое не могу.

– Позвольте и мне тревожиться за вас в таком разе, Любовь Платоновна.

Я спохватилась и отняла руку.

Дорога казалась мне без