И ты это знаешь по жене.

Мой жизненный опыт исключал бурю, искры, безумие. Мой брак был спокойным и сдержанным, мы понимали и поддерживали друг друга, и начиналось все тоже так – с моей стороны, в чужую голову я никогда не могла забраться, да и никто не может, все врут, что им легко удается предсказывать поступки и объяснять чьи-то мотивы. Моя любовь без страсти, без ревности, без томления сердца, одно желание твердо знать, что если я протяну руку, ее сожмут в ответ без слащавости и пустой болтовни.

Я утешусь тем, что Севастьянов и так был рядом, за исключением редких дней, когда он отправлялся в столицу.

Вернувшись, я переоделась под охи и ахи Ефимии, отогрелась, напилась обжигающего чаю с медом, написала письмо ван Йику и робко поскреблась в кабинет. Севастьянов поднял голову, кивком, как всегда, позволил войти, и я попросила его помочь мне с переводом.

– Я жутко безграмотна, – соврала я, – господин ван Йик не захочет иметь со мной дела, увидев, насколько паршиво я владею его родным языком.

На месте Севастьянова я бы проверила саму себя, написав в письме чушь, но, наверное, устная речь у местных барышень была сносной, а грамота прихрамывала на обе ноги, и Севастьянов не удивился. Он перевел письмо с листа, без запинок и без помарок, а я сидела и думала – боже мой, как я буду общаться с агрономом, у меня знаний ровный ноль, круглый и аккуратный.

– Отправлю Степана, – пробормотала я вместо благодарности, пряча письмо. Читать я его не стала, чтобы лишний раз не позориться.

Поздно вечером сияющий, как новенький купеческий сапог, Мартын притащил резную колыбельку, и я забыла обо всем. Во мне проснулся животный инстинкт гнездования, я визжала от радости и гоняла Ефимию и Катерину, подыскивая место для колыбельки, но где было разгуляться в нашей с Анной крохотной спаленке! Я приказала вытащить в другую комнату комод, кот в ужасе скрылся под кроватью, на грохот заглянул Севастьянов, улыбнулся в усы. Бабы проталкивали комод в дверной проем, он громыхал ящиками, Анна вопила, требуя немедля достать кота, кот тоже на всякий случай орал – какая бы жизнь ни была у него по счету, она ему была дорога, и за здорово живешь он ее отдавать не собирался.

– Стучат, что ли, барин? – громко спросил Севастьянова Мартын Лукич, кивая на дверь. – Али я глух?

За визгом Анны, которая вытащила-таки и теперь пыталась уложить в колыбельку кота, и воплями кота, который, естественно, был категорически против, за перебранкой Катерины и Ефимии и моим смехом я никакого стука не слышала. Но после слов Мартына наступила тишина, и в дверь действительно колотили – и зычно кричали, и похолодевшая я узнала голос Степана.

Я отправила его с письмом в поместье Софьи, что там могло произойти?

Прежде чем я отмерла, Севастьянов открыл ему дверь, и Степан ввалился – мокрый, бледный, весь перемазанный глиной.

– Барыня! – крикнул он, отыскав меня в пестрой толпе, и мне перестало хватать воздуха. – Барыня, с барышней беда! Дохтыря надо, помирает!

Глава тридцать первая

Севастьянов выскочил первым и сразу вернулся, бледный как мел, сказал Ефимии забрать Анну и немедленно идти с ней к нему на квартиру.

– Катерина, проводи и тут же возвращайся, – хрипло велел он и снова вышел, а я стояла, и ноги мои приросли к полу. Что бы там ни произошло, моя дочь не должна ничего видеть, стало быть, случилось страшное.

Степка был немедля отправлен за доктором, и в лучшем случае они приедут через пару часов, и то если доктор на месте. Я заторможенно схватила первые попавшиеся вещи Аннушки, сунула их, смятые, Катерине и шагнула в промозглый влажный вечер вслед за Мартыном.

Ветер чуть не сбил меня с ног – желтые листья неслись по перрону и наклеивались на все, что подворачивалось им на пути. Перед домом толклись и переговаривались люди, испуганно всхлипывали бабы, мускулистые кочегары осторожно снимали с лошади девушку в светлом изорванном платье, а Степка нетерпеливо прыгал, ожидая, пока ему можно будет вскочить в седло.

– Ничего, ничего, барыня, – услышала я шепот Ефимии и хотела было наорать на нее, но подумала, что Катерина в кои-то веки всласть повозится с Анной без сурового надзора няньки. – Даст Водобог, обойдется.

Надежда была без сознания, бледная и зареванная, волосы спутаны, платье перепачкано глиной и кровью. Кочегары понесли ее в здание вокзала, но я вмешалась и приказала положить сестру у меня.

Я давно считала своим крошечный домик начальника станции, не спрашивая у хозяина, нравится ему это или нет. У меня были деньги, теперь уже были, но я оправдывала свое нежелание менять место жительства тем, что любая другая квартира будет неблизко от вокзала.

Кочегары бережно уложили Наденьку на диван и вышли, но далеко никто не ушел и уходить не собирался, все так и гудели встревоженным ульем. Я наказала Ефимии согреть воды и, когда она убежала и на несколько минут воцарилась тишина, расслышала, как под окном переговаривается народ. Я протянула руку и задернула занавеску плотнее – и без того пойдут разговоры, на то она и деревня, впрочем, как будто в мое славное прогрессивное время никто не заглядывал в чужие окна, будь они в небоскребе напротив или на экране мобильника.

Мои познания в медицине на нуле, я могу обработать царапину или дать парацетамол, но здесь нет ни антисептиков, ни жаропонижающих, и я ладонью потрогала лицо сестры, затем – руки, пытаясь определить переломы. Мне показалось, что пара пальцев у нее сломаны, и я их ощупывала, пока Наденька не отдернула руку с тихим стоном.

Ссадины на шее, на почти обнаженной груди, на предплечьях мне говорили о многом, не то чтобы я претендовала на роль криминалиста. Я подтащила к дивану стул, но садиться не стала, приподняла сестре юбку, поморщившись от странного запаха, идущего от платья. Наденька то ли очнулась, то ли вовсе в беспамятстве не была, дернулась, отпихнула меня и заревела, и я стояла в шоке, не зная, как реагировать. Слать за урядником, дождаться доктора и получить его заключение, привести сестру в чувство и заставить ее рассказать все как было?

Дверь открылась, вошла Ефимия с двумя полными ведрами, следом зашел Мартын с полупустым ведром и огромными тазами. Пока Мартын мешал в тазах воду, Ефимия вытащила из-за пояса средней чистоты тряпку, быстро порвала ее на несколько тряпок