стараясь не попадаться мне на глаза. Я продрогла, меня начинало трясти, и пока я шла домой, кляла себя на чем свет. Мне не хватало заболеть на последних сроках беременности, о чем я думала, именовала дурой сестру, а сама намного тупее! Договорившись до того, что надо мной надо установить опекунство, я открыла дверь и вошла.

Севастьянов работал, словно ничего не происходило, стояла тишина, на кухне кто-то гремел посудой.

Я повесила мокрую накидку поверх шинели Севастьянова и зашла в комнату. Пока меня не было, бабы как следует подкинули в печь дров, умудрились расставить по местам мебель. Ефимия прибиралась, и когда я вошла, она бросила на меня гордый взгляд и удалилась с тазами и грязными тряпками.

Доктор что-то писал за столом, это меня удивило, я полагала, что никаких назначений в это время не делали, ограничиваясь расплывчатыми бесполезными советами и упованием на волю божеств. Наденька сидела на диване, нахохлившись, в моей – бывшей княжеской – рубахе, под пледом, который взялся неясно откуда, у меня не было такого, и смотрела на меня исподлобья.

Выглядела она как барышня, которую в очередной раз поколотила чем-то первым попавшимся под руку мать, и я уверилась, что все ее стенания по поводу оскорбленной невинности – чистой воды актерство.

Хитрая дрянь, но чего ожидать, если вспомнить уличающие ее пятна на платье в ночь, когда была убита мать.

Доктор встал, я закусила губу – ему надо платить за визит, и отправилась в спальню. Деньги есть, понимать бы, что за сегодняшней ночью последует. Что если Наденька была просто избита, и вовсе не князем, кто знает, на что могла пойти обозленная Софья, у которой под носом крутили роман, пока она безуспешно пыталась зачать?

Кот сидел на сундуке и вылизывался с видом вельможи, которому плюнули на камзол. Он и в спокойные дни смотрел как на дерьмо на всех, кроме Аннушки, а сейчас испепелял меня взглядом. Мне было совестно, но я его согнала, расшаркиваться перед котом времени не было.

– Благодарствую, – криво улыбнулась я доктору, протягивая оплату, он кивнул, забрал свои бумаги, посмотрел на сестру и вышел. Я, хотя и мелькнула мысль не оставлять Надежду одну рядом с комнатой, где хранятся деньги и бумаги отца, выскочила за ним.

– Как состояние Надежды Платоновны? – спросила я тихо, чтобы не слышал Севастьянов. – Ее избили, так?

– Над ней надругались, – профессионально холодным тоном объявил доктор. – Ее обесчестили, и сделали это против ее воли.

Вряд ли он стал бы мне врать, но стоит признать, я с выводами поспешила. Значит, Убей-Муха все же нарвался на неприятности, и вопрос в том, как я смогу ему их доставить.

– Что предпринять, чтобы покарать того, кто это сделал?

Доктор откапывал свою шинель из-под моей накидки, а я-то подумала, что это шинель Севастьянова.

– В уездный суд, должно быть, следует обратиться, – пробормотал доктор, и мне его смущение не понравилось. – Повреждения вашей сестры жизни ее не угрожают, так я загляну через несколько дней.

– Постойте, – резко бросила я ему уже почти в спину. – Я еще не закончила, милостивый государь. Вам придется дать показания насчет осмотра, – добавила я, рассчитывая, что отказаться от участия в суде доктор не сможет.

– Я дам, сударыня, права не имею не дать. Но убедитесь прежде, что Надежда Платоновна захочет предавать все огласке. Всего доброго.

За доктором закрылась дверь, я выругалась и, взглянув на потрясающе занятого Севастьянова, рванула дверь комнаты.

Наденьки не было на диване. Я разъяренной коброй ворвалась в спальню и успела застать ее в опасной близости от припрятанных денег и документов. Состроив страдальческое лицо, Наденька воззрилась на меня так умоляюще, что могла обмануть кого угодно. Заживший, но все равно кривой нос, вся в синяках и кровоподтеках, обиженные, несчастные глаза.

– Ты здесь живешь? – пролепетала она. – В этом… доме? Спишь здесь?

– Выйди вон, – отчеканила я, а из-под кровати донеслось отчетливое шипение. – Тебе нечего здесь делать, – и пока Наденька, переваливаясь, что вряд ли уже было притворством, учитывая обстоятельства, покидала мою спаленку, я старалась не ругаться вслух, барыне не пристало, я и без того попрала все дожившие до моего появления приличия.

– Мне больно, – пожаловалась сестра, садясь на диван и продолжая давить мне на сострадание, которое я никак не могла в себе взрастить. – Как я… как я теперь покажусь людям на глаза?

Она схватила одну из тряпок, не пригодившихся Ефимии и Наталье, вместо платка и разревелась. Я прошла к печи, поискала заварочный чайничек. Старый, отбитый, его откуда-то притащила и отмыла до блеска Ефимия, и я следила только, чтобы она не поила своими отварами мою дочь.

Я плеснула чай в чашку и протянула сестре, она взяла, пригубила, но пить не стала и поставила чашку на стол.

– Ее сиятельство знает? – спросила я. Платье Наденьки бабы унесли, но я помнила, в какой оно было грязи. И вонь была какая-то… скотская.

Наденька всхлипнула и отняла платок от лица, облизала губы. В уголке рта запеклась кровь – все подробности она мне, разумеется, не расскажет.

– Он меня в сарай затащил, – шмыгнула носом сестра. Я сделала вид, что поверила, потому что привычки князя мне были незнакомы совершенно, но чтобы Надежда отиралась возле сарая – ну нет, ее невозможно было заставить что-либо делать, даже когда князем в имении не пахло и все, что от нее требовалось, – работать не на износ. – Говорил, что опозорит, ославит на всю губернию, что ее сиятельству все расскажет, что я сама виновата, что я развратная… Платье все порвал.

– Тебе нужно обязательно обратиться в суд, – перебила я, подумав, что Наденька не назвала мне виновного, а гормоны превратили мои мозги в кашу. Убей-Муха мог быть к надругательству не причастен, вот кто-то из озлобленных крестьян – да, легко. – А как покажешься на глаза людям, ну… Я показываюсь, ничего. А у меня положение похуже твоего будет.

Я ожидала, что Наденька начнет возражать, но исключительно по последнему пункту. Она же наморщила нос, опять всхлипнула, посмотрела задумчиво на платок, но реветь передумала, запахнула плотнее плед, понюхала его, брезгливо скривилась.

– Мерзкая баба.

– Язык свой попридержи, – предупредила я. Что там за травы навел Мартын, спросить можно, но я и так уверена – средство, чтобы Надежда не понесла. Вряд ли оно и вправду работает, но вдруг. – Попрошу принести тебе поесть, и ложись спать. Завтра отправимся в суд.

– Спать здесь? – переспросила в ужасе Наденька, зыркая по сторонам, но роскошной кровати не появилось по ее запросу, и она