Нас никто не проводил, мы вошли в дом сами, без приглашения, Севастьянов прислушался и повел нас на звук – не то звон, не то свист, мы зашли своевольно в полуприкрытые двери, и при виде нас хмурый хозяин оживился весьма. Я, скорее всего, его не интересовала.

– А-а, господин инженер! – заорал он, едва не падая с кресла. Был он ровесник Севастьянова, с шикарной плешью, пожелтевшие усы торчали двумя драными вениками, пузо выпирало из несвежей жилетки и болталась цепочка – наверное, уже без часов. Неудивительно, что Наденька не могла вообразить такое сокровище в своей спальне, тут я ее понимала. – Проходите, проходите, партию?

Откуда в руке Лукищева появилась колода, черт его знает. Севастьянов покачал головой и посмотрел на меня.

– У Любови Платоновны к вам дело.

Лукищев, казалось, только сообразил, что Севастьянов явился не один, и повернулся ко мне. От него разило выпивкой и чесноком, меня замутило, и с удовлетворением я подумала – ну, если не выдержу, так и быть, и прямо на это кресло.

Комната не была стерильной чистоты, как я держала в голове, помня рвение дворни в бывшем доме Лукищева и то, что у него могло быть психическое расстройство. Подсвечники на столе, несколько припыленных книг, похоже, их никто не читает, они здесь просто лежат, для красоты, внезапно чистая расправленная салфетка, и строго посреди нее – какой-то прибор неясного мне назначения. Похоже на лампу, но кто разберет. Рядом, в четкую линию с лампой, – красивая, но побитая жизнью шкатулочка.

– Де-ело? – протянул Лукищев, разглядывая меня. Может быть, он ни разу Любовь не видел, а может, время и беременность изменили ее довольно сильно. – А-а! Если дело… садитесь, Любовь Платоновна, не трогайте ничего. И вы тоже, господин инженер. Стул подвиньте, нет, вон тот, справа. Партию точно не хотите? Смотрите, поставлю свои часы! – И он потянул за цепочку и продемонстрировал нам какие-то потасканные, как и все тут, часы. Я усомнилась, что они стоят хоть пару монет.

Я села в то самое кресло, в которое намеревалась выплеснуть свое впечатление, и оно подо мной жалобно скрипнуло.

– Ваш управляющий, Кукушкин, говорил, что вы готовы взять на себя расходы по оспариванию завещания, – начала я без предисловий. Лукищев посмотрел на меня мутным взглядом, видимо, вспомнил и кивнул. – Что же, я хочу обратиться в суд и признать сделки матери незаконными.

Лукищев что-то пробормотал, я про себя его обругала.

– Еще я хочу предложить вам обмен тех трех моих участков, которые примыкают к вашим землям, на ваших крестьян. Ипполит Матвеевич, – я прикусила губу, чтобы не фыркнуть, – у вас вся земля в залоге. Больше того, насколько я понимаю, фактически она уже принадлежит ее сиятельству княгине Убей-Муха. Либо ваши крестьяне перейдут к ней бесплатно, либо в обмен на земли, но ко мне. Мне нужно тридцать человек за каждый участок.

Безумно низкая цена – я дешевила, понимая, что не смогу обеспечить большее количество ртов, тем более что крестьяне перейдут ко мне с семьями, и хотя Севастьянов согласился ссудить мне некоторую сумму с возвратом, я не могла внаглую требовать у него все его состояние.

Девяносто человек, которые смогут работать на моих землях под чутким руководством господина ван Йика. Господи, еще и его кормить до весны!

Лукищев вытащил из кармана трубку и стал неторопливо ее набивать, еще едва я принялась открывать ему свои планы. Я не то что терпела выпендреж с табаком и прочим, мне было плевать на намеки, я не собиралась их расшифровывать.

– Вот что я вам скажу, Любовь Платоновна, – пробормотал Лукищев, еле ворочая языком. Вероятно, ему и так с утра было скверно, а тут еще я со своими деньгами и землями, и ведь не выставишь, предложение заманчивое для обоих. – Я сватался к вашей сестре, но какая теперь уже разница? Земли, залог, крестьяне… поступим так: я женюсь на вас.

Глава тридцатая

Руку и сердце мне здесь еще никто не предлагал. К ним прилагался гнилой лукищевский ливер, пьянство, долги и куча прочих проблем.

Стол с книгами, салфеточкой, шкатулкой и лампой был ко мне соблазнительно близко, и я, притворяясь взволнованной, взяла салфетку за край. Лукищев вскинулся и цапнул ее, я убрала руку.

– Я в сложном, но естественном для женщины положении, – ухмыльнулась я и снова потянулась к салфетке. Лукищева передернуло, он остался сидеть, но был готов из кресла меня выкинуть, если я вновь попробую нарушить заведенный порядок. – Досадный нюанс – я не вдова, и дети мои внебрачные. Если вам не сказали, у меня уже есть и дочь.

На фоне покушения на предметы на столе мои признания в распущенности меркли, Лукищеву на мою репутацию плевать, в отличие от тщательно упорядоченного пространства. Он щурил глаза, топорщил усы и, кажется, даже плешь его вставала от раздражения дыбом.

– Ну… – протянул он, морщась и пристально следя, чтобы я опять не дала волю своим шаловливым ручкам. – Право… обвенчаемся, как родите, сколько вам ходить-то еще? На капище и по снегу проехать возможно, а полынья ни в один мороз не замерзает.

– На колокольню я с таким животом и не поднимусь, – всхлипнула я, отметив нескрываемое пренебрежение к местным божествам. Лукищев еще сильнее перекосился, почему – я не поняла, что бы его вдруг ни устроило, не включать же ему задний ход.

Севастьянова этот спектакль не то возмущал, не то забавлял. Черт возьми, он взял меня под свое покровительство, хотя я его об этом не просила, но он женатый человек, что сидеть, словно я ему двух ежей в штаны сунула?

– Наш с вами брак решит и поправит многое, Любовь Платоновна, – продолжил после паузы Лукищев и на секунду отвернулся, чтобы постучать по столу трубкой. Я воспользовалась случаем и схватила одну из книг, Лукищев вздрогнул, запихал себе в глотку желание на меня наорать – когда уговариваешь женщину выйти за тебя замуж, нрав свой глупо показывать, время будет еще взболтать все дерьмо. Но пепел из трубки просыпался, Лукищев вскочил, понесся в другой конец комнаты, принес тряпку, самолично вытер все, тут же, рядом со столом, вытряс пепел, свернул аккуратно тряпку, отнес ее на прежнее место и вернулся.

У него все паршиво с психикой, но что мне это дает? Попытаюсь его довести, он меня и прикончит, и Севастьянов не станет помехой.

– Каким образом? – хлопнула я глазками, повертела книгу в руках и положила ее на самый край. Она качнулась и