в городе куча купцов, у которых тьма невостребованных изделий от тростей до шляп и прочей мути-атрибутики.

Севастьянов неверяще качал головой, я шипела – я не могу тебе рассказать, как в аэропорту девица-удаленщица с пустой кредиткой скупает селективную парфюмерию, которой пользоваться не будет все равно. Не расскажу, что в том же аэропорту фастфуд дороже, чем блюда в столичных ресторанах. Дорога сводит людей с ума, она – иллюзия перемен, а средний класс как белка в колесе, и никакого просвета, никакого соскока, дорога для них – тот самый пресловутый выход из зоны комфорта в еще больший, такой многообещающий комфорт, и я никогда не лезла в их головы, какая мне разница, почему они это делают, важен факт…

Рынок для меня давно исследовали вдоль и поперек маркетологи, чьи прабабки и прадеды даже еще не появились на свет.

Мы вернулись, когда уже начало смеркаться, и солнце, будто прощаясь до весны, окрашивало стены вокзала и домиков в драгоценные рубиновые тона. Недавно прошел поезд в направлении города, и довольный дед Семен, сидя на крыльце, подсчитывал выручку.

А я полагала, что он от силы до двадцати умеет считать.

– Вас, барыня, там офицер дожидается, – вскочив, доложил дед Семен. Он отъелся, даже помолодел с тех пор, как ко мне попал, хотя прошли какие-то две недели. – Во-он там, – он указал в сторону вокзала, – все в дом просился, да куда, мимо меня просто так не пройдешь! Настойчивый, барыня. Может, мне колотушку взять? Только скажите!

Глава двадцать восьмая

Никаких выводов на эмоциях, приказала я себе, всматриваясь в безмолвное здание вокзала. Это не может быть мой муж, нет смысла накручивать себя, это не он, я буду надеяться до последнего.

– Иди с Иваном Ивановичем, солнышко, – я легонько подтолкнула Анну к Севастьянову. – Я скоро приду.

Двое детей и безмятежная сельская жизнь в трудах и заботах – плачу наличными, авансом до конца своих дней за подписку на деревенское хюгге, чтобы ни потрясений, ни перемен.

На перроне хозяйничал подметальщик, два железнодорожника что-то обсуждали возле кассы, баба-торговка перекладывала сочные красные яблоки из лотка в мешок. Чужеродную высокую фигуру в форме я увидела сразу, офицер неторопливо вышагивал вдоль перрона спиной ко мне, потом он дошел до края, развернулся, заметил меня и устремился ко мне, убыстряя шаг.

Изящно-манерный, как голливудский киноактер пятидесятых годов, Всеволод из полубеспамятных снов был полной противоположностью этому громиле. Широченная крокодилья улыбка офицера не нравилась мне еще больше, чем он сам, она провоцировала расслабиться и начать доверять, черта с два, я ни от кого здесь не жду ничего доброго.

От дворянского сословия определенно не жду, Севастьянов – приятное исключение.

– Любовь Платоновна! – воскликнул офицер настолько радостно и искренне, что я не нашлась, что сказать, и хлопала глазами. – Вот я вас и нашел, наконец-то.

Он засмущался, опустил взгляд на мой живот, я пожала плечами и покосилась в сторону железнодорожников. Люди – сейчас на мое счастье – любопытны, они пусть не таращились, но ненавязчиво наблюдали за нами. Офицер же закончил пялиться на мое пузо, горделиво расправил плечи, подкрутил пышный ус, я ждала, что за этой пантомимой последует.

– Далековато вы забрались! – развязно изрек он и подкрутил второй ус. – Ваш человек, Аркашка этот, бить бы его смертным боем, Любовь Платоновна, раззява и олух, каких поискать.

Я твоего совета не спросила. Ты кто?

– Времени у меня немного, да и в дороге поиздержался… – продолжал офицер теперь уже суетливо. – Представляете, я напрочь запамятовал, что Соколино! Поехал в Орлово, вот что мне вступило в голову? Вообразите, Орлово! После тут вас искал, пока бабы не вспомнили, что вы и есть та самая барыня, что на станции живет.

Он опять подергал ус, вздохнул, он явно нервничал и нервировал меня. Ни один разговор с таким долгим вступлением не обещает наслаждение обоим собеседникам, так не отправиться ли тебе к известной бабушке в гости, подумала я с раздражением, но промолчала. Зачем-то явился по мою душу этот франтоватый хмырь, так пусть излагает, пока у меня не иссякло терпение.

– Любовь Платоновна, – офицер выдохнул, осмотрелся, галантно подсунул мне локоть, я сделала вид, что ужимок не понимаю. Он недовольно захрипел, как взнузданная лошадь, но хотя бы перестал болтать, полез в рукав и вытащил оттуда сложенную в несколько раз плотную бумагу. – Прочтите, все честь по чести, двенадцать триста одиннадцать.

Кого там Аркашка не нашел? Какого-то гусара, если я верно помню, и если должник не идет к кредитору, то кредитор является к должнику. Подобное я прогнозировала, представляла, как действовать. Выйдет знатный скандал, вон и свидетели набежали.

Я скривилась так, будто он предъявил мне дохлую крысу, и брезгливо отвела его руку в сторону. Бронников, гусар Бронников, какого черта я вообще запомнила его фамилию, кто даст ответ.

– Господин Бронников, при чем здесь Аркадий, человек моего… мужа, что за бумага, к чему вам я. Вашей настойчивости позавидовать, но я никак не возьму в толк, зачем вы меня искали.

Бронников с каждым моим словом мрачнел, жевал губами, мял бумагу в руках, но делал это бережно, демонстративно, и намеревался то ли расхохотаться, то ли обозлиться. Брови его дергались, как у дурного комика, усы скакали белками, на лице широченными мазками была написана скорбь.

– Потрудитесь объясниться? – прокашлял он.

– Это вам стоит объясниться, Бронников, – ухмыльнулась я. Я тоже умею держать удар. – Это я ничего не понимаю.

И никогда не пойму, что заставляет здоровенного жлоба и при этом не отъявленного бандита являться к постороннему человеку и требовать с него – в уме не укладывается – уплаты чужого карточного проигрыша. Долгом чести назвать можно, что в голову взбредет, коллекторы хотя бы занимались назойливым прессингом и не любили слово «прокуратура».

– Ваш Аркашка забрал у всех все долговые расписки Всеволода, – Бронников потряс перед моим непонятливым носом бумагой. А тебя пропустил, и я расплачиваюсь за то, что тебя где-то тогда носило. – Сказал, все карточные долги вашего мужа вы собираетесь покрыть.

Ну, мало ли, что там Аркашка кому сказал.

– Как подобает женщине благородной, – удовлетворенно закончил Бронников и снова уставился на мой живот.

Господи, бедные аристократы, как ими легко манипулировать с помощью скудного набора пафосных слов.

Это я-то благородная, хотелось рассмеяться мне, вот семимесячное доказательство моего благородства – я гулящая девка, по вашим стандартам, и мне наплевать. Но я продолжала притворяться, и пока было забавно, хотя я догадывалась, что удача может в любой миг повернуться ко