что положение этих троих крепостных чем-то хуже, чем могло быть мое в моей прошлой жизни, не дернись я, не поднимись, не вырвись из-под опеки матери? Юридически свободная, я бы обстирывала и обхаживала ее и своего неудачника-братца, и пьяницу-отца, и еще была бы кругом виновата. Все дело в воле как в юридическом факте или все-таки в той свободе, которую не измерить сводом статей?

– Я не сделаю ничего против вашего на то желания. Если хотите остаться у меня, я возражать не стану.

Денег прокормиться нам хватит, и это главное.

Но очень скоро я поняла, что Мартын и его мастерство резьбы по дереву – золотая жила. Малыш лет пяти, прогуливающийся с матерью в ожидании поезда, захныкал, требуя такую же игрушку, как у Аннушки, и я попросила Мартына настрогать что-то простенькое и поставила на перроне лоток. Пришел поезд, игрушки смели в мгновение ока – я почесала затылок и выбила у Севастьянова помещение под мастерскую.

Мартын работал быстро, резьба была ему в чистое удовольствие. Дед Семен, сменив колотушку на лоток, выходил к поезду и бодро нахваливал товар, и все вырученные деньги я оставляла крестьянам – на материалы, на инструменты. Ефимия нянчила Анну бесплатно, но это было в порядке вещей, скорее то, что я позволяла своим людям зарабатывать, было странно, и Севастьянов качал головой, но молчал.

Приехал Степка, узнал новость, отдал мне письмо и ушел. Я разрывалась – прочитать сперва то, что так ждала, или узнать, что нашло на моего посланника? Но пока я несвойственно колебалась, Степка пришел сам и поклонился мне в ноги.

– Боле верного холопа не сыскать вам на всем белом свете, барыня, – торжественно объявил он, а Анна, услышав его голос, вылетела и потребовала «лошадку».

Аркадия она моментально забыла, и я думала: если что-то случится со мной, она и меня так же быстро забудет? Плохо это или же хорошо?

Седов сообщал, что письмо мое получил, визитом почтит, но обождать мне придется. Я пожала плечами, в конце концов, он мог и вовсе проигнорировать мои беременные требы.

То ли настало бабье лето, то ли небо устало ныть, и в один ясный прохладный день Севастьянов пригласил нас с Аннушкой прокатиться. Пара лошадей у него была знатная, и хотя правил обычно он сам, на этот раз усадил на козлы Степана.

– Ну, вот вы снова улыбаетесь, Любовь Платоновна, – произнес он без тени улыбки, усевшись рядом со мной в коляску. – Что помогло вам?

Я открыла рот для ответа – и промолчала. Догадка, снизошедшая на меня, была и унизительна, и благословенна. Севастьянов сначала ждал, что я скажу, потом похлопал Степку по плечу, и мы поехали.

Зачем, хотелось спросить, для чего ты дал мне полторы тысячи и свалил все на государя-императора, зная, что я никогда не доберусь до него и не спрошу, а правда ли это. Для Севастьянова я была заблудшая и несчастная, а души прекрасные порывы душили его, наверное, по ночам. Деньги, выплаченные мне князем Убей-Муха, я припрятала в том числе от самой себя и не говорила о них никому, Севастьянов предполагал, что у меня ни гроша не имеется.

– Его императорское величество действительно знает обо мне и о реформах на железной дороге? – наконец негромко уточнила я.

Чувство собственной важности я насытила очень давно, и не так важно, кому достанутся почести от монарха.

– Я подал ему доклад, упомянул, что дочь помещика Веригина приняла в нем участие, Любовь Платоновна.

– Вы не стали запираться, похвально.

А еще я для Севастьянова молоденькая бестолочь, хотя на самом деле я постарше, чем он.

– Как вы догадались, Любовь Платоновна, что это я?

А то, что ты не стал строить из себя джентльмена, неоценимо.

– Вы угадали, что мне тогда сказать на мой немой вопрос. И подозрительно точно назвали сумму. – Я поправила Аннушке воротник, свой манжет, решила, что ощипываться, как школьнице, самой не стоит вне зависимости от степени стыда, у нас беседа взрослых людей. Никто никому ничем не обязан. – Вы, вероятно, сейчас считаете, что эти деньги я вам верну, и это так. Верну, но не сразу. Я хочу договориться с господином ван Йиком, пока и он не уехал куда-нибудь, чтобы он начал работать на меня. Если я верно понимаю, в поместье княгини Убей-Муха не так много желающих дальше жить… Как, кстати, прошел разговор о покупке крестьян, вы так и не рассказали.

Анне наскучило разглядывать золото вокруг нас, она перебралась сначала ко мне на колени, но без успеха, потому что все место было занято животом, и перелезла к Севастьянову, потянулась за золотыми часами на его поясе. Капризная у меня дочь, никакого толком у нее воспитания, но Севастьянова не смутило ничего, и часы перекочевали к счастливой Аннушке.

– Я с ней и не говорил, – поморщился Севастьянов – я насторожилась. Подпись на всех купчих стояла Софьи. – Князь даже не выслушал, позвал вашу сестру, приказал принести бумаги, отобрал нужные, отнес жене на подпись.

На меня все сильнее накатывал липкий страх, с которым я не могла справиться, как и со всем, что происходило в моем бывшем теплом, уютном доме. Я вынуждена была все бросить, со всем смириться, я беременна, я не могу противостоять – но оправдания не спасали. Все, что я делала, не нужно никому, крестьяне узнали, почем фунт лиха, Софья не появляется на людях, как паршиво, и никто: ни Мартын, ни Ефимия, ни дед Семен – не рассказывали о ней, их не допускали к княжескому дому. Я знать не знала, что творится, а сестра…

Она меня не беспокоила.

Прогулка вышла хорошей, пусть не без ложки дегтя. Между мной и Севастьяновым было столько не высказано, но оба мы понимали, что залезать в дебри ни к чему. Недоговоренность – прекрасно, пусть так и будет. Хотя досадно, что император не наградил меня.

Я рассказывала о планах. Второй класс – нефтяное месторождение, алмазная трубка, акции компании по разработке программного обеспечения. Бесконечный источник дохода. Люди, которые имеют достаточно денег, пусть заемных, для того, чтобы утешать себя чем-то, потому что других утешений нет. Не двадцать первого века это проклятье: культ потребления и шопоголизм – всего лишь попытка уговорить себя на сиюминутное счастье, похожее на мираж. Я буду использовать людские слабости себе на благо.

Комната матери и ребенка, магазинчик, где можно купить все в дорогу необходимое. Для господ, которые в глазах не всех господами являются, лавка статусных и ненужных товаров – наверняка