– А это мы завсегда, господин анжанер, – преданно заглянул в глаза Севастьянову дед Семен и тюкнул Бронникова колотушкой по темечку. – Не извольте тревожиться, у меня глаз наметан, рука набитая. Вот теперича и помогать можно, а прежде-то и стараться не стоило.

Улыбка у деда была донельзя счастливая, глаза добрые-добрые, и я была готова поклясться, что он мечтал о чем-то таком всю свою жизнь.

Бронников не вернулся, а я следующие дни высматривала его со страхом и в каждом мужчине, хоть сколько-то похожем на образованного, опознавала судебного чиновника. Севастьянов ни слова не сказал о разрисованной Аннушкой комнате, Катерина все беспрекословно отмыла, и я была так благодарна, что пригласила ее отобедать с нами – со мной, Анной, Ефимией, Семеном и Мартыном Лукичом. Степка дежурил в паровозной бригаде и компании нам в тот день не составил, а Севастьянов предпочитал есть в вокзальном буфете, черт его знает почему.

Может, дед Семен и хотел сохранить это в тайне, но оттаявшая Катерина проговорилась, что он притащил ей какую-то жесткую расписанную бумагу и приказал немедленно сжечь, а она что, она неграмотная, а на растопку все хорошо пошло. Я выдала Катерине денежное вознаграждение, а после перепало и Семену, мол, спасибо, что наколол дрова.

Идея с продажей товаров в дорогу сработала. Купцы из Мошкова, равно как и проезжие, с радостью сплавили нам весь неликвид за гроши, а я выставила безбожные цены – и брали, даже расхватывали. Дорога сводила людей с ума, наверное, с тех самых пор, как этот ум у них появился и они решили куда-то поехать…

Я набрасывала прожекты: комнаты отдыха для пассажиров второго и третьего класса, детская комната, девичья комната, и насчет первых я не сомневалась, а последний вариант хотела проверить, используя знания, которые сама того не желая приобрела. Неприкосновенность, чистота, смущение, вся муть, которой пичкали девочек с рождения, фактически изолируя их от той части общества, с представителями которой потом девушкам предстояло создать семью. Но кто я такая, чтобы рушить устои, когда я всего лишь могу заработать на них крохи малые?

Поздним вечером, когда Анна уже уснула, я зашла к Севастьянову с чертежом новых вокзальных помещений, и взгляд мой в который раз упал на портрет молодой женщины.

– Любовь Платоновна, – окликнул меня Севастьянов, по привычке не поднимая головы. – Я все забывал спросить, тот офицер, он требовал у вас что-то не без оснований?

Глава двадцать девятая

Меньше знаешь – спокойней спишь. Неужели в этом веке спокойный сон совсем ничего не стоит?

– Основания, Иван Иванович? – переспросила я, входя в кабинет и садясь, потому что меня осенила сумасшедшая мысль. Использовать Севастьянова после всего, что он для меня сделал, недостойно, тем более использовать втемную.

Но если я изложу ему свой план, он встанет на дыбы.

Севастьянов терпеливо ждал, когда я усядусь, поправлю живот и платье, несколько раз вздохну, и отвечать мне, пока я его не прижала, он был не намерен. Но и я не думала отступать, и от настойчивости Севастьянова ничего не зависело.

– Если бы у Бронникова были основания, – набрав в грудь воздуха, спросила я, – что вы бы сделали?

– Вы про карточный долг вашего мужа, – кивнул Севастьянов и начал собирать бумаги в стопку. То ли намекал, что мне нужно кратко доложить и выметаться, то ли наоборот – давал понять, что полностью готов посвятить мне свое время.

– Да, про долг. – Здесь запираться было бессмысленно. – Вы заплатили мне из собственных средств, сделав вид, и первоначально весьма убедительно, что эти деньги от щедрот его императорского величества. Значит ли это, что вы ссудили бы мне деньги на оплату чужого долга?

– Чужого?..

С карточной темы пора сворачивать, даже если Севастьянов никогда в жизни не садился за ломберный стол. В его глазах долг не чужой, и я обязана рассчитаться.

– Да, так, – деловито согласилась я. – Моего, точнее, долга моей матери, я вам сейчас расскажу. Лукищев, один из местных помещиков, вы о нем, вероятно, слышали, – Севастьянов покачал головой, я разъяснила: – Слухи о барине, который не чтит Лесобога, до вас должны были дойти.

Севастьянов пригладил усы, нахмурился и кивнул.

– Моя мать собиралась выдать за него мою сестру, но я не стану возвращаться к этой теме, сводничество – не моя сильная сторона. Лукищев зарился больше на земли, чем на сестру, Надежда Платоновна – приятное приложение к тому, что несколько раз уже в закладе. Я, правда, успела выяснить, что часть земель для пахоты непригодна, и я рассталась бы с этой частью. А еще – я единственная наследница по завещанию моего отца, и именно я имею право распоряжаться всем, что еще уцелело в Соколино.

Севастьянов слушал молча, и черт разберет, из вежливости или ему прелюбопытно. Но стоило мне прерваться, чтобы перевести дух, как он негромко уточнил:

– Вы хотите выкупить земли из залога и продать?

Молодец, но не все настолько банально.

– У Лукищева договоренности с княгиней Убей-Муха, и она дерет с бедолаги три шкуры, оплачивая каждый раз проценты по его залогу. В долг она дает под триста процентов, и это значит – про земли, которые Лукищев указал в расписках княгине, можно забыть, но у него много крестьян…

Продавать которых без земли возможно казне или самому императору, и пока юридически помещик Лукищев владеет всем, что заложил, он владеет крестьянами, но как только и банк, и Софья предъявят ему свои требования, ему придется вместе с землей отдать и крестьян.

Если я верно понимала, но вот сейчас и проверим.

– Я хочу обменять свои неплодородные земли на крестьян, Иван Иванович. Лукищев, по моим представлениям, должен пойти на сделку, поскольку мои земли он тоже сможет заложить. Я знаю, какими участками можно пожертвовать, помните, я говорила, что хочу переманить господина ван Йика? Агронома княгини? Так вот, мне деньги нужны, чтобы восстановить часть изб, вот взгляните…

Я вытащила из стопки бумаг лист – Севастьянов поморщился, но ничего не сказал. На листе было что-то написано, я вытащила еще один, и снова какой-то важный, и так продолжалось бы бесконечно, если бы Севастьянов не выдал мне пару чистых листов из ящика.

Проклятое перо, но ничего. Ну, кляксы, ну, пятна. Как могла, а могла я не то чтобы эстетично, я начертила план своего имения, обозначила дом, избы, какие запомнила, и участки – те, которые господин Тинно некогда забраковал, я закрасила, а те, которые подходили для