27 января 1947 года следствие по существу ничего не могло ему предъявить. Филипп Петрович запирался, категорически отвергал все подозрения в свой адрес, и первые его допросы ничего не дали.

Лишь после прибытия вещей Тюрина и их опознания родственниками погибших людей в начале февраля 1947 года ситуация стала постепенно меняться. Подозреваемый признал сначала свою вину в убийствах людей, пропавших в конце ноября 1946 года, а затем стал рассказывать о преступлениях более ранней поры, о которых ни следователь прокуратуры, ни сотрудники уголовного розыска не имели ни малейшего понятия.

Всего Филипп Петрович Тюрин признался в совершении на территории Ленинграда 29 убийств, датированных периодом с апреля 1945 года по декабрь 1946 года. В ходе следственных экспериментов он показал места захоронений 14 трупов: 13 из них были обнаружены, а один — нет ввиду того, что прямо над местом захоронения осенью 1945 года оказалась проложена железнодорожная колея. Ещё девять тел убитых им людей Тюрин сбросил в воды Уткиной Заводи. В марте и апреле 1947 года их деятельно искали водолазы Ленинградской военно-морской базы, но эти попытки оказались безрезультатны — дно оказалось сильно заиленным.

Дело было передано в суд 4 мая 1947 года. Обвинительное заключение трактовало действия Тюрина как «систематические убийства с целью завладения имуществом и деньгами людей». Процесс проходил в знаменитом доме №16 по набережной Фонтанки (в царское время там помещалось Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а потом Департамент полиции) в закрытом режиме. Тюрин был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян, что, в общем-то, совсем не представляется удивительным.

Хотя обвинительное заключение расценивало действия Филиппа Петровича Тюрина как грабёж, подобная квалификация вряд ли справедлива. Собственно, недостаточность и неточность официальной квалификации признали сами власти, сделав процесс по делу Тюрина закрытым. В СССР в «закрытом режиме» обычно слушались дела, связанные с сексуальными преступлениями (их тогда именовали «половыми»). Дела обычных убийц, грабителей, растратчиков и хулиганов не только слушались открыто, но нередко и с приглашением журналистов, которым надлежало затем по материалам процессов сочинять репортажи и фельетоны. Буквально в те же самые годы (если точнее, в 1949 году) большой процесс по «банде Слона», убившей семь человек в ходе более чем 40 нападений в Ленинграде и Ленобласти, наделал много шума и был проведён открыто, как своеобразная демонстрация успехов «борьбы за соцзаконность». Слушания же по делу Филиппа Тюрина не только проходили в закрытом режиме, но и само следственное производство засекретили, на многие десятилетия сделав его как бы несуществовавшим. Остались лишь невнятные предания о каком-то очень необычном убийце, орудовавшем в Ленинграде в 40-х годах.

Необходимо подчеркнуть, что следствие не очень интересовала сексуальная подоплёка преступлений Тюрина. Корыстные побуждения в качестве мотива убийств вполне устраивали прокуратуру; сам же обвиняемый в силу очевидных причин не имел ни малейшего желания погружаться в отвратительные детали своих деяний и просто соглашался с тем, что грабил своих знакомых. Руководствуясь лишь косвенными соображениями, мы можем сейчас прийти к заключению, что Тюрин являлся вовсе не грабителем, а именно серийным убийцей.

На следствии он утверждал, будто заманивал свои жертвы в барак якобы с целью продажи им картофеля и предлагал залезть в погреб, чтобы набрать его самостоятельно. В момент, когда жертва начинала спускаться по лестнице под пол, преступник совершал нападение — бил по голове топором, молотком или обрезком трубы. Между тем ни в погребе, ни на лестнице, ни в жилой комнате Тюрина следов человеческой крови найдено не было — убийства явно осуществлялись вне барака. Одежда погибших, найденная в вещах преступника, также не имела следов крови — это могло означать лишь то, что в момент получения жертвой смертельных ранений она уже была раздета. Эти соображения заставляют предполагать более сложную картину преступления, нежели ту, которую нарисовало следствие.

Скорее всего, Тюрин сначала принимал меры для обездвиживания жертвы и подавления её способности к сопротивлению. Трудно сказать, как именно он это делал — оглушал ударом по голове или угощал спиртным с растворённым лекарством — вариантов может быть несколько. Как бы там ни было, выведя на время жертву из строя, убийца связывал и раздевал её, возможно, помещал в погреб, который, напомним, имел загородку, похожую на клетку. Трудно сказать, как скоро после этого следовала расправа — можно допустить, что смерть пленника была отнюдь не скорой и заточение в подземной тюрьме растягивалось на несколько дней. Ничего не известно о сексуальных предпочтениях Тюрина, вполне возможно, что одиноко живущий 37-летний мужчина не без удовольствия насиловал своих пленниц и пленников. Можно допустить и прямо противоположное, что он являлся импотентом и вообще не осуществлял явных сексуальных манипуляций (как известно, серийные убийцы-дестройеры не насилуют своих жертв, что отнюдь не исключает сексуальной природы мотива, толкающего их на преступления). В любом случае картина преступлений Филиппа Тюрина совсем не так однозначна, как может показаться, если исходить лишь из официальной их трактовки. Тот факт, что суд над Тюриным проходил в закрытом режиме, сам по себе говорит о многом — там, видимо, говорилось о таких деяниях, которые невозможно было сообщить общественности.

Ещё бы! Ведь идеологический догмат вдалбливал в головы всем гражданам СССР: «Социализм не порождает преступности!» И на вопрос обывателя, откуда же берутся такие выродки, ни медицинская, ни юридическая науки ответить не могли при всём желании. Поэтому, чтобы избежать лишних вопросов, Советская власть поступила так, как неоднократно поступала и до, и после «дела Филиппа Тюрина» — она просто сделала вид, будто разоблачила банального грабителя, и поспешила забыть о странном прецеденте.

Но непонятное и опасное явление от этого не исчезло. Оно напоминало о себе вновь и вновь многими десятками новых кровавых преступлений.

При анализе расследования убийств Филиппа Тюрина обращает на себя внимание ещё одна существенная деталь, кстати, характерная для прочих уголовных дел такого профиля — низкий уровень аналитической работы в системе уголовного розыска даже на уровне городского управления (о республиканском или общесоюзном уровнях и говорить не приходится — там всё обстояло ещё хуже!).

Фактически Филипп Тюрин успешно закончил свою преступную работу в городе на Неве и благополучно уехал с вещами убитых им людей. Внимание розыскников привлекли лишь четыре последних эпизода исчезновения людей, и то потому лишь, что они произошли через день. Остальные 25 эпизодов «пролетели», как говорится, «мимо кассы». Сотрудники 6 отдела УУР показали себя молодцами, настоящими профессионалами — они в считанные дни «раскрутили» дело после обнаружения первых трупов, но до того момента, пока Тюрин не стал давать признательных показаний, никто из сыскарей и предположить не мог, сколь необычный монстр попался им. Будь Тюрин осторожнее, действуй он более расчётливо, не начни пороть горячку в последние дни своего пребывания в Ленинграде — и всё ему сошло бы с рук. Никто его не искал, никто даже не предполагал, что в городе орудует подобное чудовище! Прошёл бы год-два, истлела бы плоть на костях трупов, и никто не сумел бы идентифицировать их, а значит, никто бы и не связал случайно найденные останки с исчезновениями людей на Смоленском и Предтеченском рынках.

И Филипп Петрович Тюрин, простой возчик передвижной столовой ОРСа завода «Большевик», благополучно ушёл бы от назначенной ему расплаты. Как уходили, видимо, многие другие его собратья по преступному цеху серийных убийц.

1976 год. Чисто ленинградское убийство

Упоминание в книге «Смерть композитора»[3] истории, связанной с подделкой доказательств во время расследования серии изнасилований в Ленинграде в 1980—1981 годах, вызвало ряд писем, в которых автора попросили рассказать о таком преступлении, которое можно было бы назвать «чисто ленинградским». То есть с соответствующим колоритом и в подходящем антураже. Пожалуй, такая история найдётся — во всех отношениях неординарная, и притом со специфичным «ленинградским» оттенком.

Ленинград являлся не только «городом трёх Революций», как возвещали об этом в газетных передовицах трубадуры Агитпропа. Он к тому же являлся и является поныне городом студенческим. В советское время ВУЗов в Ленинграде было множество, и студенты самым активнейшим образом привлекались к разнообразным бесплатным или почти бесплатным работам — всевозможной шефской помощи колхозам и совхозам, спорадическим выездам на овощебазы, ну, и не надо забывать