(«Калиновский») — активный агент с 1923 года по 1946 год, державший конспиративную квартиру. Вообще, книги А. Г. Теплякова — это то, что должен прочесть любой желающий составить представление о реальной истории Советской России.

Арестованному 17 июня 1942 года архимандриту достался столь тяжкий и жуткий крест, что устрашить он мог любого. Застенки НКВД — это такое чистилище, очутиться в котором не пожелаешь никому. Сам генерал Абакумов, главный контрразведчик страны, арестованный в 1951 году, был шокирован тем, какими способами добывают признания арестантов его бывшие подчинённые. В случае архимандрита Клавдия чекисты имели твёрдое намерение выбить из священника поимённый состав всего прихода, окормляемого пастырем. Владелец дома Анатолий Чистяков утверждал, что не знал членов общины по именам, то же самое твердила на допросах и арестованная монахиня Евдокия. Но понятно, что архимандрит не мог не знать, кто именно приходит к нему на службы и от чьего имени передаются записки. Понимая, какая расправа грозит верующим, арестант молчал.

Так продолжалось первые 12 суток после ареста. Не подлежит сомнению, что всё это время с 60-летним монахом чекисты вели интенсивную «подготовительную» работу. Приёмов для развязывания языков в их арсенале имелось множество, и это не обязательно были побои. Запрет сна или многодневное стояние в позе «ноги циркулем» способны заставить страдать не хуже самых изощрённых избиений. Архимандрит к концу июня вроде бы сдался давлению палачей и стал называть имена прихожан, но… чекисты очень скоро поняли, что арестант водит их за нос. Все поименованные им лица оказались либо мертвы, либо в эвакуации, либо их местонахождение не удавалось установить — в общем, все они оказывались вне досягаемости следствия. По-видимому, священник помнил имена всех, по ком служил заупокойную службу, и теперь стал их называть. Эта игра в «сознанку» -«несознанку» длилась четыре недели, за это время отец Клавдий назвал своим мучителям 17 человек. Сотрудники НКВД смогли арестовать только одного из них, точнее, одну — 57-летнюю Анну Абрамову. Много позже стало ясно, что в этой невидимой битве архимандрит вышел победителем и твёрдостью своего духа спас от немилосердной чекистской расправы множество ни в чём не повинных людей.

Например, отец Клавдий был осведомлён о существовании «катакомбной» общины, собиравшейся доме на улице Розенштейна в районе Балтийского вокзала. Никакой информации о ней он чекистам не сообщил. Также арестованный хорошо знал настоятеля этой общины — отца Михаила Рождественского — был осведомлён о возможности связаться с ним, но и об этом чекистам ничего не сказал, чем спас священнику жизнь (тот прожил ещё почти полвека и умер уже в 1988 году).

В конце концов подчинённым прославленного генерала Кубаткина эта возня надоела.

3 августа 1942 года Военный трибунал войск НКВД Ленинградского округа и войск охраны тыла Ленинградского фронта в закрытом судебном заседании рассмотрел дело «антисоветской иосифлянской организации» и приговорил архимандрита Клавдия, Анатолия Чистякова, монахиню Евдокию (Дешкину) к расстрелу, а Анну Абрамову — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ) с конфискацией имущества. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал.

Здесь важно отметить принципиальный нюанс — никто из осуждённых не вёл пораженческую пропаганду и не оказывал какую-либо помощь врагу. Примечательно, что чекисты их в этом даже не обвиняли, поскольку было хорошо известно, что «катакомбная» церковь настроена резко антифашистски и непримиримо осуждает любую форму коллаборационизма. Отправление же православных обрядов не являлось преступлением даже по формальным критериям лицемерного советского права, поскольку Конституция 1936 года недвусмысленно декларировала «свободу совести». Впрочем, конституция эта была написана вовсе не для чекистов…

Осуждённые написали прошения о помиловании, адресованные в Верховный Совет СССР. Наверно, в сердце каждого из них теплилась надежда на торжество здравого смысла. Ну, в самом деле, врагу никто из них не помогал, пораженческой агитации не вёл, напротив, в меру сил и возможностей укреплял в жителях города веру в победу и стойкость в перенесении лишений… Так за что же расстреливать? За проживание без прописки?! Архимандрит так прямо и написал в своём прошении, что, дескать, виновен лишь в проживании без прописки. Но ведь это вынужденное нарушение, самой же Властью и устроенное, архимандрит перешёл на нелегальное положение во время «Большого террора», осуждённого самими же кремлёвскими заправилами! В том, что священник говорил о коммунистической власти как о власти атеистической, безбожной и бездуховной (в религиозном понимании «духовности»), ничего преступного нет — большевики сами о себе говорили именно так. Анатолий Чистяков просил сохранить ему жизнь, указывая на недостаток образования и своё отцовство — его пятеро детей просто погибли бы в блокадном городе без отцовских продуктовых карточек…

Прошения эти остались в материалах следственного дела — никто даже не потрудился переправить их на «большую землю». Трое приговорённых к высшей мере наказания были казнены 12 августа 1942 года. Анна Абрамова была отправлена в ГУЛАГ, где находилась вплоть до 1949 года, когда её выпустили по причине плохого здоровья.

В 1956 году Абрамова и Чистяков были реабилитированы, первая даже получила 13 тысяч рублей компенсации за семь лагерных лет.

Катакомбная церковь причислила архимандрита отца Клавдия к сонму священномучеников (сейчас он титулуется как Катакомбный Священномученик отец Клавдий Коломягинский). Светским же уголовным законом ни он, ни монахиня Евдокия так и не были реабилитированы. Хотя, наверное, такие люди в реабилитации Советской власти и не нуждаются. Есть такая мудрость: «Господь даёт крест по силам», — и отец Клавдий со своей земной ношей справился. Мало кто смог бы на его месте, но вот он — смог…

История эта мрачная, безысходная, чудовищная в своей беспросветности. Сколько ни думаешь о ней, ощущение немыслимой бредовости коммунистического бестиария не оставляет. Для чего бойцы «невидимого фронта» убивали этих людей? кого и от чего спасали? какая польза была от содеянного ими? Не найти рационального ответа…

И такие расправы — это тоже ужасное лицо ленинградской блокады. Точнее, одно из тысяч ужасных лиц…

1946 год. История Филиппа Тюрина, охотника на рыночных торговцев

В самом конце осени и в начале зимы 1946 года с интервалом в один день в районах Смоленского и Предтеченского рынков города Ленинграда пропали пять человек: 27 ноября — 62-летняя женщина, 29 ноября — 25-летний мужчина, бывалый фронтовик, орденоносец, 1 декабря — 23-летний офицер, также в прошлом фронтовик и, наконец, 3 декабря — ещё два человека, жених с невестой. От случившегося нельзя было отмахнуться — уж больно подозрительна была цикличность происходившего и территориальная локализация. Кроме того, в памяти сотрудников ленинградского уголовного розыска ещё были свежи воспоминания о блокадной поре, когда преступления на почве каннибализма приняли массовый характер (об этом не принято говорить, но случаи людоедства были очень многочисленны. Достаточно привести две цифры: в период с 1 декабря 1941 по 10 января 1942 года отмечено 77 случаев употребления в пищу человеческого мяса, а в первую декаду февраля 1942 года — уже 311. В основном объектами посягательств каннибалов являлись трупы военнослужащих, умерших от ранений в госпиталях и больницах города, но имелись случаи и целенаправленных покушений на убийства и убийств с целью последующего поедания жертвы. Это очень горькая правда о блокаде Ленинграда, но забывать её нельзя — это тоже история, выстраданная нашим народом и обществом). В 1946 году страна переживала тяжёлый голод, и хотя продовольственное снабжение Ленинграда было куда лучше, чем в среднем по стране, нельзя было исключать того, что кто-то из горожан вернулся к своим каннибальским привычкам.

Помимо версии о появлении в городе людоеда, нельзя было отбросить и куда более прозаическое объяснение исчезновения людей — убийство с целью завладения их имуществом. Все пропавшие должны были иметь на руках либо денежные средства, либо ценные вещи, люди, пропавшие 29 ноября и 3 декабря продавали патефоны.

Обращала на себя внимание и локализация мест, где видели исчезнувших людей в последний раз. Предтеченский и Смоленский рынки относились к числу самых маленьких и потому спокойных городских рынков. Наибольшая криминальная активность наблюдалась совсем в других местах города, соответственно, и внимание правоохранительных органов также было приковано к другим, более крупным и криминогенным рынкам.

Розыскные дела сотрудники РУВД завели быстро и отработали их добросовестно. Определённым образом помогла и бдительность ленинградцев — люди, пережившие блокаду, были очень внимательны друг к другу, предупредительны, всегда откликались на обращения правоохранительных органов и сохраняли бдительность, присущую