Лабуткин — это, безусловно, классический образчик убийцы с неочевидным мотивом. Но правоохранительные органы того времени не заинтересовались тем, что толкало его на совершение убийств. Можно сказать, что один из первых звоночков грозной напасти будущего никем тогда не был услышан.

Бремя честного человека. Персональный бунт чекиста Клеймёнова

Михаил Антонович Клеймёнов родился в 1902 году в горном Алтае, в бедной крестьянской семье и с полным правом мог петь о самом себе: «Мы сыны батрацкие, мы за новый мир»! Как и многие выходцы из беднейших слоёв населения России, он с чистым сердцем воспринял социальную демагогию большевизма, поверив, будто тот, кто был никем, действительно может стать кем-то. Стремясь вырваться из, как ему казалось, беспросветной крестьянской нужды, молодой Миша попросился в армию и был призван в пограничные войска ОГПУ (всеобщая воинская обязанность после Гражданской войны была отменена, так что призыв стал фактически добровольным). Службу проходил в 28-м Ойротском кавалерийском погранотряде, защищая границы и пределы родного социалистического Отечества.

В 1925 году Михаил вступил в ВКП (б), вернувшись в родное село, организовал трудовую коммуну. Народ за Михаилом пошёл, была, значит, в нём какая-то харизма, люди верили молодому коммунисту. Приметило Михаила и партийное начальство, его взяли на работу в райком партии. А в 1930 году Михаил Антонович как честный, инициативный и преданный делу партии коммунист был выдвинут на чекистскую работу.

Чекистское поприще Клеймёнов начинал в Бийске, оттуда в скором времени был переведён в Барнаул, столицу Алтая. В тогдашнем ОГПУ сотрудники легко меняли профиль работы, переходя с оперативной на следственную или административно-хозяйственную и обратно. Михаил Антонович поварился в этом котле, познакомился с работой изнутри, набрался кое-какого опыта.

Неверно думать, будто массовый террор покатился по Советской стране лишь во времена «Великой чистки» Ежова. На самом деле, начавшись во времена Гражданской войны, террор в отношении инакомыслящих не прекращался вплоть до смерти Сталина. Все 1920-е и первую половину 1930-х годов массовые расстрелы несогласных с коммунистической доктриной правящей партии шли равномерным, ничуть не уменьшающимся потоком. Со всеми, кого коммунисты считали «классово чуждыми», ОГПУ не церемонилось. Это с троцкистами коммунисты вели идеологические споры, а со священнослужителями или иными «лишенцами» никаких разговоров быть не могло по определению. Советский новояз в то время дарил народу каждый день новых врагов: то их называли «перекрасившиеся», то «прокравшиеся вредители», то «подкулачники», то «разложившийся элемент», то «внутренние перерожденцы»… и прочее, и прочее, и прочее… Заметьте, тут нет вовсе «троцкистов», «бухаринцев» и иной коммуняцкой шушеры — вся эта публика пойдёт под расстрел гораздо позже. В начале же 1930-х годов ОГПУ методично отстреливало самых обычных крестьян и работяг, имевших неосторожность сетовать на голод, развал экономики и безумную политику кремлёвских фантазёров, бросивших в жуткую нищету десятки миллионов честных тружеников…

Верные сыны международного коммунистического движения товарищи Сталин и Ягода истово боролись за победу социализма в одной отдельно взятой стране. И хотя результатом их потуг явилось создание невиданного для ХХ столетия рабовладельческого строя, нельзя сказать, что товарищи Сталин, Ягода и Со. трудились совсем уж напрасно. У отдельно взятых людей в отдельно взятой стране социализм таки наступил. И даже коммунизм…

Михаил Клеймёнов, увидев изнутри чекистскую кухню, был шокирован тем, как сотрудники Барнаульского оперсектора ОГПУ фабрикуют расстрельные дела на «вредителей», которые вовсе и не были вредителями. Особенно тягостное впечатление, как впоследствии рассказывал Клеймёнов, производили истории людей, арестованных во исполнение «указа семь-восемь», того самого людоедского закона «о трёх колосках», о котором так не любят вспоминать современные поклонники Сталина. Несчастных арестантов, среди которых было очень много женщин и пожилых людей, система стирала в «лагерную пыль» лишь за их попытку выжить в условиях тотального голода. А голод по всей Советской России в первой половине 1930-х годов не прекращался. От слова вообще… Ни на один день.

По всей стране тогда пыхтели циклопических масштабов стройки, трубы скоблили чёрное небо, а вокруг мегалитических заводов и фабрик возводились огромные города из бесконечных общежитий. В угоду ускоренной индустриализации в жертву приносилось «отсталое» крестьянство с якобы средневековым «укладом быта». О правильности такой политики никто не думал, в Советской стране говорили: «Сталин видит, Сталин знает»…

По-видимому, охлаждение коммуниста Клеймёнова к большевистской демагогии сказалось каким-то образом на его работе. В конце 1932 года он не попал в список сотрудников, награждённых по результатам года, а наградили тогда почти треть личного состава.

Затем произошло событие, перевернувшее сердце и всё мировоззрение молодого чекиста. В ночь на 28 апреля 1933 года Михаилу Клеймёнову пришлось участвовать в казни и последующем захоронении 327 осуждённых к высшей мере наказания по обвинениям в госизмене и преступлениях против порядка управления (то есть по делам, относящимся к компетенции ОГПУ). Во время казни Михаил встретил односельчан, тех самых, кто, поверив в его россказни о светлом будущем, вступили несколько лет назад в организованную им коммуну.

Клеймёнов знал этих людей с детства и прекрасно понимал, что расстреливать ему пришлось никаких не «японских агентов», не «кулацких подпевал» и не «перерожденцев», а самых обычных русских мужиков, тех самых простых работяг и бессловесных тружеников, которые во все времена были, есть и будут русским народом. В ту ночь Михаил перестал быть коммунистом…

Чекист Клеймёнов задумал поднять антибольшевистское восстание на территории Троицкого и Бийского районов — там у него проживали родственники, было много знакомых, имелась на связи чекистская агентура, которую можно было использовать в интересах мятежа. В качестве ориентировочной даты выступления Михаил Антонович выбрал 1 августа 1933 года.

Летом Клеймёнов повстречался с другом детства — Сергеем Суспицыным — приехавшим в Барнаул на совещание работников пожарных инспекций. Суспицын рассказал ему о положении дел в родном селе и районе, о голодающем населении, о мздоимстве управленческого аппарата на всех уровнях, о несправедливостях при распределении среди колхозников продовольственного и натурального налогов и тому подобном. Если в царское время голод означал отсутствие хлеба, то в Советское — отсутствие всякого пропитания.

Друзья обсудили разработанный Клеймёновым план восстания и выработали текст обращения к жителям Алтая. Клейменов собственноручно записал текст и спрятал лист в тайнике. Друзья условились встретиться через три дня, чтобы далее действовать сообща. Клеймёнов за это время должен был раздобыть незаполненные бланки с печатями оперсектора ОГПУ, оружие и оформить командировку в Троицкий район. Суспицын намеревался посетить некоторых знакомых и привлечь их к восстанию. Также были обговорены меры на случай провала каждого из них.

Через три дня Суспицын в Барнауле не появился, и Клеймёнов понял, что замысел провален. В принципе, профессиональное чутьё чекиста не подвело, Суспицына действительно «сдал» один из товарищей, которому тот поведал о подготовке мятежа. Таким образом, арест стал делом ближайших часов. Выполняя обещание, данное другу, Клеймёнов разыскал младшего брата Суспицына — Михаила — также посвящённого в планы мятежников, и вместе с ним выехал из города.

Клеймёнов решил покинуть СССР, выйдя на китайскую территорию, для чего следовало преодолеть более 600 км в южном направлении. Часть пути Клеймёнов и Суспицын-младший проехали на попутной машине, затем чекист раздобыл лошадей, одновременно отправив в Барнаул условную телеграмму о необходимости задержаться в районе якобы с целью проверки агентурного донесения. При этом место своего пребывания он сообщил неверно, рассчитывая тем самым затруднить собственные розыски.

На подходе к китайской границе Клеймёнов и Суспицын-младший наткнулись на группу казахов-охотников. С интернационализмом у казахов было плохо — они ненавидели русских, считая их виновными во всех тяготах своей жизни. Коллективизация казахов-скотоводов и перевод их на оседлый образ жизни проходили в конце 1920-х — начале 1930-х годов с исключительной жестокостью и произволом властей, так что основания для ненависти у казахов имелись вполне весомые и объективные. Другое дело, что скот у них отнимали вовсе не русские мужики и вовсе не для себя, но эти детали в тот момент особой роли не играли. Казахи напали на Клеймёнова и Суспицына, тем пришлось отрываться от погони, отстреливаясь из имевшихся у них револьверов. В ходе бегства спутники расстались, и дальнейшая судьба Суспицына-младшего неизвестна, по-видимому,