судами изменился ненамного: добавилось разве что показание Богоспасаева об услышанном им признании Кузнецова. Но уже тут у обвинения вышла серьёзная осечка: Карабчевский напомнил присяжным, что Богоспасаев в этом деле далеко не случайный свидетель, не человек со стороны; ещё в 1892 году он допрашивался прокуратурой как человек, лично знакомый с убитым Матюниным. Это действительно было так — Богоспасаев познакомился с Матюниным за несколько дней до гибели последнего, в связи с чем и был официально допрошен. Можно было счесть простой случайностью то обстоятельство, что один и тот же человек с интервалом в почти четыре года возникает в этом расследовании, но освобождение Кузнецова из-под стражи выглядело вовсе неслучайным. Уж не для того ли его отпустили из тюрьмы, чтобы к нему в трактире подсел Богоспасаев?

Карабчевский переключил внимание суда со слов свидетеля на его личность, а этого ни обвинители, ни сам Богоспасаев, видимо, никак не ожидали. Последний растерялся и пошёл на попятную, заявив, что не помнит, что же именно говорил ему Кузнецов, поскольку был сильно пьян. И на адресованный ему вопрос, зачем же он говорил то, в чём сам не уверен, Богоспасаев простодушно пожал плечами: «Так, просто балябал!» («Городил вздор», — охарактеризовал впоследствии показания Богоспасаева Карабчевский). Это «просто балябал» выбило из колеи обвинение, которое никак не ожидало конфуза одного из важнейших своих свидетелей. Обвинитель Раевский бросился объяснять, что, дескать, Богоспасаева отыскали полицейские урядники, узнав, что тот на всех углах рассказывает о «сознании вотяков об убийстве Матюнина», что в прокуратуре лишь записали его показания и прочее, прочее… Но усилия помощника прокурора вряд ли достигли цели: ощущение того, что суд стал свидетелем банальной «подставы», позорно провалившейся полицейской провокации, было слишком сильно.

Важным моментом процесса стало экспертное выступление А. Верещагина, фактически оппонировавшего профессору Смирнову в его историко-этнографической экспертизе по делу. Верещагин совершенно справедливо указал на то обстоятельство, что все рассказы о вотяцких жертвоприношениях людей всегда делались с чужих слов: никто никогда не встречался ни со свидетелем таковых действий, ни с их участником, никто никогда не слышал признательных показаний жрецов, совершающих ритуальные убийства. Наконец, никто никогда не находил останков ритуально казнённых людей. Всё это придаёт рассказам такого рода характер мифа, предания, повествующего о событиях, быть может, и реальных, но отдалённых большим числом лет. Поскольку вотяки довольно часто совершают жертвоприношения животных, то и человеческие жертвования, будь они реальными, приносились бы довольно часто; во всяком случае, за те 400 лет, что Россия владела этими землями, должно было бы накопиться очень много вполне достоверных примеров такого рода закланий. На самом же деле этого нет. На этом основании Верещагин сделал вывод о том, что вотяки покончили с практикой человеческих жертвоприношений ещё до включения их народа в состав русского государства.

Касаясь конкретных обстоятельств «мултанского дела», эксперт заметил, что «злого бога Акташа», требующего, по мнению обвинения, человеческой жертвы, сарапульские вотяки вовсе не знают; у них существует культ Киреметя. Но жертвоприношение Киреметю осуществляется в лесу или на болоте; во всяком случае не так и не там, как об этом рассказывал обвинению арестант Голова. Жертвоприношение подразумевает не только убийство, но и извлечение сердца, лёгких и печени жертвы с последующим их зажариванием и поеданием; считается, что злой бог вкушает жертвенную пищу устами своих адептов. Поэтому совершенно непонятно, почему убившие Матюнина вотяки не извлекли его печень, важнейший жертвенный орган.

Эксперт несколько вышел за рамки узкой экспертизы, посвящённой верованиям вотяков, и сказал о том, что на самом деле, по его мнению, могло случиться с Матюниным. Верещагин рассказал суду о существовании среди русских крестьян весьма древнего поверья, согласно которому, если эпилептику во время припадка отсечь голову, то любая эпидемия тут же прекратится. Эксперт напомнил, что в 1892 году по Волге и Каме шёл тиф; не в этом ли крылась истинная причина гибели Матюнина? С путником на тропе случился припадок падучей болезни, и другой человек, вспомнивший о поверье, решил отсечь ему голову, дабы избавить тем самым всю округу от тифа. А через несколько часов, возможно, и дней, другой путник здраво рассудил, что полиция начнёт мучить своими розысками всех жителей подряд, и решил направить сыск в сторону вотяков, имитировал жертвоприношение, вынув из груди сердце и лёгкие.

Выступление Верещагина произвело сильное впечатление на суд, дав толчок продолжительной дискуссии о том, какой срок мог разделять моменты отсечения головы, то есть наступления смерти, и извлечения внутренних органов. В конце концов восторжествовала точка зрения Минкевича, производившего вскрытие трупа Матюнина, считавшего, что от времени убийства до извлечения внутренних органов не могло пройти более 12 часов (поскольку при развившемся трупном окоченении раздвинутые края рассечённого торса не смогли бы вернуться в исходное положение и деформация спины и груди была бы сразу заметна).

Возникла полемика в суде также и по поводу того, были ли рядом с телом следы крови. Акт осмотра места обнаружения трупа не давал ответа на этот вопрос; собственно, потому и возникла версия о переносе трупа Матюнина из другого места. Однако Карабчевский заявил, что ему доподлинно известно о том, что кровь рядом с телом была, при составлении акта некоторые свидетели указывали на неё приставу Тимофееву и даже несли тому окровавленные ветки и щепки, которые полицейский забросил подальше и прогнал свидетелей. Примечательно, что обвинение не стало оспаривать этот момент и не потребовало вызова свидетелей, способных подтвердить слова адвоката. Данное обстоятельство указывает на то, что обвинители прекрасно знали, как обстояло дело в действительности, и сознавали правоту адвоката.

Пожалуй, кульминацией процесса можно считать перекрёстный допрос пристава Тимофеева, в ходе которого выяснилось, что в ночь с 4 на 5 мая 1892 года (то есть именно тогда, когда вотяки, по мнению обвинения, убивали Конона Матюнина) пристав находился в Старом Мултане. Он проезжал через село и остановился для ночёвки в «казённой квартире», особой избе, название которой говорит само за себя. По иронии судьбы — вот уж настоящая ирония! — это строение находилось рядом с домом Моисея Дмитриева; в саду последнего, напомним, стоял «родовой» шалаш, где якобы был замучен Матюнин. Расстояние между шалашом и «казённой избой», измеренное Карабчевским при посещении села, составило 10 метров. Ночь была тёплой, и пристав, разумеется, спал с открытыми окнами. Он не слышал ни криков убиваемого человека, ни лая собак, привлечённых запахом крови, ни запаха поджариваемых на костре внутренностей. Возможно ли это на расстоянии всего десяти метров от костра? Конечно, возможно, но только в одном случае — если не было в ту ночь в «родовом шалаше» ни Матюнина, ни сырой человеческой крови, ни зажаренных в огне костра сердца и лёгких. Неожиданно для самого себя пристав Тимофеев сделался главным свидетелем защиты…

Разумеется, случившееся не было экспромтом. О том, что пристав был проездом в Старом Мултане, Карабчевский узнал ещё до суда. Ни на первом, ни на втором процессах защита не допрашивала пристава по этому поводу, поскольку ничего не знала об этом совпадении. До него докопался Карабчевский, благодаря чему и смог буквально взорвать изнутри всё обвинение. Но помимо безусловной удачи адвоката, для нас здесь важен и нравственный аспект произошедшего: пристав четыре года молчал об обстоятельствах, фактически снимавших все подозрения с обвиняемых! Его дважды вызывали в суд, приводили к присяге, и он всякий раз якобы «забывал» упомянуть о том маленьком нюансе, что в ночь убийства ему довелось, оказывается, находиться всего в 10 метрах от предполагаемого места преступления. Что можно сказать о совести этого человека? А ведь в силу своего служебного положения он был призван защищать справедливость, ограждать невинных от произвола…

В своей заключительной речи Николай Платонович Карабчевский указал на существование ещё одного серьёзного довода в пользу версии об убийстве Матюнина именно в лесу, а не в деревне. Протокол осмотра места обнаружения трупа зафиксировал факт нахождения под его правым плечом пряди ровно срезанных светло-русых волос. Обвинение признавало эти волосы принадлежащими покойному, поскольку было известно, что Матюнин имел длинные, до плеч, прямые русые волосы. Но никто не задавался вопросом: