стал чемоданчик со слесарным инструментом и запчастями к замкам, а также 150 рублей наличными. Преступник не побрезговал вынуть изо рта погибшего три золотых коронки…

Этот эпизод привёл следствие к пониманию того, что убийца неслучайно демонстрирует свою активность именно в районе Ржевка-Пороховые. Он явно был привязан к этому месту, возможно, жил в рабочем посёлке при Пороховых заводах или периодически проведывал здесь кого-то. С весны 1934 года началась растянувшаяся на многие месяцы проверка всех лиц, проживающих в этом районе.

Убийца не демонстрировал активности более чем полгода. Можно было подумать, что он узнал об интересе уголовного розыска к рабочему посёлку и либо съехал, либо «затихарился» до поры. Взятая им пауза тянулась вплоть до 13 ноября 1934 года, когда преступник застрелил пожилого птицелова, осматривавшего силки. Убийца забрал с собою клетку с пойманными птицами.

Со второй половины ноября оперработники уголовного розыска и приданные им для усиления сотрудники других служб и подразделений приступили к скрытому патрулированию лесной зоны в районе Ржевка-Пороховые. Приходилось ловить убийцу «на живца» — ничего другого уже не оставалось, никаких реальных выходов на преступника следствие даже спустя более года с момента начала серии не имело.

11 января 1935 года обнаглевший убийца совершил ещё одно групповое убийство, которое мы сейчас классифицировали бы как «цепное». С интервалом в два часа он застрелил две семейные пары. Расстояние от мест новых преступлений до того района, где было совершено убийство 13 ноября 1934 года, не превышало один километр.

Через месяц — 17 февраля 1935 года — пистолет, стреляющий самодельными патронами, вновь заговорил всё в том же лесу на Пороховых. Теперь жертвой убийцы стал одинокий пожилой рабочий.

Надо сказать, что нападения в зимнюю пору — в ноябре, январе и феврале — дали следствию определённую информацию об убийце. Стало ясно, что тот устраивает засады, ожидая подхода жертвы за деревьями, кроме того, сыскари не без удивления обнаружили, что у преступника появился сообщник, точнее сообщница. На месте одного из преступлений чётко прослеживались женские следы, которые накладывались и взаимно пересекались со следами убийцы. Это означало, что и преступник, и неизвестная женщина появились тут одновременно и передвигались согласованно.

К этому моменту следствию уже стала известна фамилия слесаря, работавшего в системе потребкооперации, который вызывал определённые подозрения своими криминальными связями и поведением. Это был некий Николай Григорьев, дядя таинственного убийцы, родной брат его матери. Но следствие ещё не знало, что этот человек изготовил для убийцы патроны и выполнил некоторые другие заказы (в частности, никелировал его револьвер). Кроме того, он активно занимался скупкой и продажей ворованных вещей, в том числе и тех, что таинственный убийца забирал с мест совершения преступлений. Правоохранительные органы, уже близко подошедшие к негодяю, продолжали, тем не менее, бродить впотьмах, и это неведение могло продлиться ещё долго.

Однако разоблачению убийцы помог случай. Точнее, явный «прокол» самого преступника.

Тёплым солнечным днём 18 марта 1935 года он напал на влюблённую пару, бродившую по лесу, застрелил мужчину и снял золотые украшения с женщины. А после этого… попросил её записать домашний адресочек и назначил ей свидание. Примечательно, что женщина, явившаяся с прогулки, на которой убили её возлюбленного, не пошла в милицию, а отправилась с рассказами о случившемся к подруге. Лишь окольными путями, по агентурной «наводке» сотрудники уголовного розыска узнали через несколько дней о дамочке, ведущей с подругами разговоры об убийстве любовника на её глазах (труп мужчины, застреленного 18 марта, был к тому моменту уже найден, так что связать воедино подозрительные рассказы и реальное происшествие труда не составило).

В общем, женщину оперработники отыскали и допросили. Она с исчерпывающей точностью сообщила словесный портрет убийцы и назвала главную его примету — нападавший был лишён правой руки.

К тому моменту следователи уже знали однорукого жителя рабочего посёлка при Пороховых заводах — это был 30-летний сантехник Александр Лабуткин. Он начинал трудовую биографию отстрельщиком стрелкового оружия на военном заводе, где прекрасно выучился стрельбе с обеих рук, однако из-за производственной травмы стал инвалидом (ему оторвало кисть правой руки). Ему назначили пенсию, но он продолжал работать (была в советское время такая категория рабочих — «легкотрудники» — в которую входили всякого рода инвалиды, подростки, лица с профзаболеваниями и прочие категории). Жил Лабуткин в отдельном домике с приусадебным хозяйством вместе с женою и матерью.

Женщина, ограбленная 18 марта 1935 года, опознала в нём нападавшего. Обыск по месту жительства привёл к обнаружению револьвера с самодельными патронами и многих вещей, похищенных у жертв нападений в 1933—35 годах. Кстати, тот факт, что убийца не распродавал награбленные вещи, недвусмысленно указывает на отсутствие в его действиях корыстной подоплёки.

Лабуткин и его сообщники — жена, мать, а также слесарь-изготовитель патронов Григорьев и ещё один мужчина по фамилии Ковалёв, знавший о совершаемых преступлениях, но не донёсший органам охраны правопорядка — летом 1935 года были преданы суду и понесли тяжкие наказания. Сам Лабуткин был приговорён к расстрелу, его рукастый дядя осуждён на 15 лет лишения свободы, а остальные подельники получили по 10 лагерей.

Этого преступника можно без всяких натяжек назвать классическим серийным убийцей. Очень жаль, что с Лабуткиным не поработали обстоятельно специалисты по криминальной психологии и судебной психиатрии — они бы, думается, сумели дать весьма полную характеристику его личности. Но Советскую власть, как было указано выше, к середине 30-х годов уже перестали интересовать исследования девиантного поведения — власть знала, что «социализм не порождает преступности». И точка!

Между тем ряд косвенных наблюдений позволяет уверенно отнести Александра Лабуткина к категории выраженных социопатов (то есть асоциальных личностей без очевидных психических расстройств, демонстрирующих аномалии характера и девиации поведения. Он умел замечательно использовать пороки системы к собственной выгоде. Достаточно сказать, что как установило следствие, кисти правой руки он лишился вовсе не из-за несчастного случая на производстве, а при подрыве в собственном огороде (хотел выкорчевать пень) ворованной толовой шашки. Тем не менее его не только не привлекли к уголовной ответственности за кражу с завода взрывчатого вещества, но даже оформили документы для признания его ранения «производственной травмой» и на их основании назначили пенсию. Ряд обстоятельств позволяет предположить, что Лабуткин был клептоманом и, возможно, имел ещё какие-то психические отклонения (напрашивается предположение о пиромании, поскольку убийца любил жечь и взрывать, а также планировал поджёг дома лесника и убийство семьи последнего).

В его действиях прослеживалась чёткая территориальная локализация, привязка к определённому времени суток, верность однажды выбранному оружию и манере поведения во время совершения преступления. Это указывает на формализованность мышления, его шаблонность. Вообще же, Лабуткин чётко попадает в категорию организованных несоциальных серийных убийц. Крайняя и немотивированная жестокость выдаёт в нём садиста. С точки зрения криминальной психологии большой интерес представлял бы рассказ Марии, жены Лабуткина, о специфике их сексуальных отношений, поскольку садизм убийцы имел, скорее всего, сексуальную природу. Но никто жену не расспрашивал о таких деталях.

Следствие вообще, с точки зрения современных представлений, оказалось весьма неполно. На основании некоторых обстоятельств и следов с самого начала можно было предположить наличие у преступника узнаваемого физического дефекта (он для чего-то ссыпал грибы в самое большое лукошко, хотя логичнее было бы забрать с собою оба, безмотивно открывал стрельбу в самом начале нападения, всегда убивал всех свидетелей). Весьма подозрительны многомесячные перерывы между отдельными эпизодами «сериала» Лабуткина — обычно серийные преступники действуют интенсивнее. Вполне возможно, что Лабуткин совершал преступления в других районах Ленинграда или области, не прибегая к помощи пистолета, следствие этот вопрос так и не прояснило однозначно. Не особенно заморачивались следователи и с мотивом действий убийцы — его объявили грабителем, руководствуясь тем формальным признаком, что он забирал у своих жертв некоторые личные вещи и деньги. Однако жажда поживы если и влекла его, то явно была отнюдь не главенствующим мотивом поступков. Лабуткины по меркам того времени жили весьма зажиточно — держали свинью, птицу, имели кожаную обувь, приличные шевиотовые костюмы, в их доме стоял дорогой радиоприёмник (эта была вообще роскошь!). Они вовсе не жили грабежом