на аккордеон, и смотрел в одну точку. На противоположной стене висел портрет. Знакомый портрет. Тот самый, с усами и в кителе. Смотрел на нас, на стол, на водку и колбасу, и, кажется, одобрял. Или не одобрял? По портрету не поймешь. Вождя пишут так, что у него всегда разное выражение лица. Портрет один и тот же, а выражение — разное. И как это у художников выходит? Волшебная сила искусства!

— Наполним бокалы, товарищи! — сказал кто-то из приближенных к первому секретарю, выбранный распорядителем застолья. — Не стесняемся, сегодня можно и нужно! Мужчины — что покрепче, водочку или коньячок, а дамы — вино!

Видно было, что распорядитель уже провел тренировку. Голос поставленный, жесты отработанные. Профессионал. Такие нередко делают карьеру за умение вовремя налить и вовремя сказать тост. Это тоже ум.

Все зашевелились, зазвенели рюмками. На нашем конце тоже налили. Девушки вино, а мы с Борисом Анатольевичем водку. Как велено. Рюмки большие, прежде их звали железнодорожными, а ныне наркомовскими. Сто граммов нетто. Самое то.

— За нашего гениального вождя, друга всех трудящихся, великого товарища Сталина!

Все поднялись, поднялись и мы. Я встал вместе со всеми, держа рюмку в руке. Портрет на стене смотрел на нас, не мигая. Интересно, он видел, как мы встаем? Или ему все равно?

Все выпили, выпил и я. Водка обожгла горло, потекла теплом внутрь. Давно я так не пил. На фронте пили по-другому — быстро, молча, перед боем. Я не пил. Но здесь приходится.

Выпили, все опять уселись, и начали закусывать. Задвигались вилки, зазвенели тарелки. Кто-то потянулся за селедкой, кто-то за огурцами.

Подцепил кусочек колбасы и я.

Тоненький кружочек любительской, розовый, с белыми вкраплениями жира. Лежал на вилке, поблескивая в свете люстры. Обычная колбаса. То, что едят миллионы советских людей по праздникам. То, о чем мечтают в очередях. Простая, честная колбаса.

Что-то мне это напомнило. Вот прямо дежавю какое-то.

Я замер с вилкой у рта. Картинка вспыхнула в голове, яркая, как вспышка от разрыва. Другой стол. Другой зал. Другая публика. Но тоже колбаса. Тоже розовая. Тоже на вилке. И лицо на стене. Знакомое лицо. Очень знакомое.

Где это было? Когда?

В голове зашумело, в глазах потемнело, и я едва успел положить вилку с колбасой на блюдце. Но успел. И тут же отключился.

Темнота. Тишина. Или не тишина? Где-то далеко-далеко звучит музыка. «Молдовеняска». Или нет? Какая-то другая. Знакомая. Очень знакомая.

Я плыву в темноте. Тело легкое, невесомое. Ничего не болит. Только где-то в висках пульсирует, слабо, едва заметно.

— Павел Мефодьевич! Павел Мефодьевич!

Голос. Женский. Откуда-то сверху. Словно из-под толщи воды.

— Что с ним? Скорую! Вызовите скорую!

— Не надо скорую. Тихо. Перебрал товарищ, не рассчитал сил.

Другой голос. Мужской. Спокойный. Властный.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки тяжелые, словно свинцовые. Не получается. Темнота снова затягивает, уносит куда-то.

— Лейтенант! — голос суровый, требовательный. — Лейтенант, где твой подопечный?

— Товарищ полковник, разрешите доложить: генерал Сталин сказал, чтобы начинали без него, он подойдёт позже!

Полковник Бронский только зубами скрипнул:

— Не уследил? Опять он напился?

— Никак нет, товарищ полковник. Только слегка, чуть-чуть, — вру я. — Просто не любит он этого. Официальности, и вообще…

На самом деле Василий Сталин спит крепко, поскольку выпил много больше обычного. И напоил его я. Мне мой информатор сообщил, что готовится провокация, очень серьезная провокация. Я, понятно, доложил Бронскому, но тот требовал конкретики, а её-то у меня и не было. Отменить торжественный ужин — это и была бы очень серьезная провокация, на которую полковник пойти не мог. Он только усилил охрану. А я решил, что лучше бы Василию Иосифовичу ужин пропустить. И напоил его. И спать уложил.

А теперь получаю разнос.

— Слушай, лейтенант. Иди вон в тот угол, и сделай так, чтобы тебя не было видно. Пока не придет товарищ генерал. И учти: если не придет, то… — Бронский не договорил. Не маленький, мол, сам должен понимать.

Прага — это Европа, здесь свои порядки. Рассаживают не абы как, у каждого свое, заранее расписанное место. Во главе стола, конечно, высшие чины, и среди них генерал-майор авиации Василий Сталин.

И я.

По протоколу мне места вообще не полагалось. Я должен был стоять позади Василия Иосифовича. Для предотвращения возможных инцидентов. Но Василий Иосифович был как Чапаев: «я чай пью — садись чай пить, я обедаю — пожалуйста, кушай». Пришлось организаторам уважить его желание и определить мне место рядом.

Но без Сталина — я полный ноль. И мое место — далеко, за колонной, стоячее. Правда, добрые люди и водочку поднесли, и колбаску на вилке.

Её-то я и собирался съесть в момент взрыва. А взрыв был мощный. То ли гитлеровцы ещё в сорок пятом заложили, то ли не гитлеровцы и не в сорок пятом, но здание разрушилось до основания и даже ниже.

Вся Прага вздрогнула.

Паника? Нет, никакой паники не было. А когда командование узнало, что Василий Иосифович жив и здоров, то многие вздохнули с облегчением. Зря это они. Последовал разбор полетов. С очень серьёзными выводами. Но меня наградили званием Героя Советского Союза. И орденом Ленина. Посмертно. В СМЕРШе традиция такая сложилась — Героя дают только посмертно и только лейтенантам.

Василий Сталин считал, что я спас ему жизнь. Так, собственно, и было. И он прямо потребовал от отца — наградить. Иосиф Виссарионович, думаю, не возражал. Не так много сыновей у него осталось. И потом, посмертно отчего ж и не наградить? Там, где должен был находиться Василий Иосифович и я, всё разложилось на атомы, вот и посчитали меня погибшим.

Меня разыскали через десять дней после взрыва, при разборе завала. Я попал в какое-то подземное помещение, там меня присыпало, и я все время пробыл в бессознательном состоянии. Невероятно? Много на войне невероятного было.

Разыскали через десять дней, но личность установили ещё через две недели, уже в госпитале, где мной занялся сам генерал-лейтенант Ахутин, главный хирург Вооруженных Сил. Живой! Сам Василий Иосифович прилетел!

Ну, и звание Героя отзывать не стали. Раз уж дали, то пусть так и будет.

Конечно, десятидневное пребывание под завалом сказывается. Что-то помню ясно, что-то смутно, а чего-то вовсе не помню. Но буду вспоминать. Потихоньку. Оно само и вспомнится.

Главное не напрягаться.

Так я и стал учителем пения на половинную ставку…

Сознание возвращалось медленно, кусками. Сначала