В перерыве, когда Борис Анатольевич ушел курить в курительную, Оля подошла ко мне

— Павел Мефодьевич, — сказала она очень тихо, глядя на свои ноги. — Вас днем у гастронома не останавливали?

— Нет, — ответил я. — А что?

— Эти… элеваторские. Они расспрашивали. Про молодого человека в дорогом плаще. С музыкальным инструментом. Похоже, про вас.

— И что им сказали?

Оля пожала плечами.

— Кто-то сказал, что, может, это учитель из второй школы. Они переглянулись и уехали. Будьте осторожны.

Она отскочила, как только в дверях показалась тень хореографа. Я остался сидеть, поглаживая аккордеон. «С музыкальным инструментом». Значит, они обратили внимание не только на плащ. Они уже что-то знали. Или собирали информацию.

Остаток репетиции я играл на автомате. Мои пальцы сами находили нужные аккорды, а голова работала совсем над другим. Что им нужно? Почему учитель пения вызвал интерес у офицеров с режимного объекта? Моя одежда? Моя походка? Моя музыка перед кинофильмами? Или что-то еще? Могли ли они как-то связать меня с мотоциклом, а, главное, с тем, что произошло у терновой старицы? Маловероятно. Или… или их насторожила сама моя «инаковость»? В системе, где каждый должен быть винтиком, я, пожалуй, выглядел как винтик с нестандартной резьбой. А нестандартные детали подлежат выбраковке. Или, как минимум, пристального изучения.

Лежа в кровати, я продолжал размышлять. Похоже, игра в светлую жизнь может закончиться, даже не успев толком начаться. Я не был просто Павлом Мефодьевичем, счастливым обладателем шикарных костюмов. Я был гибридом. Как «молдовеняска-сырба». В моей голове жили воспоминания, которых я не должен был иметь, и знания, которые мне не положено было знать. И это делало меня опасным не только для них, но, возможно, и для самого себя.

«Все взоры только на меня». Да. Но теперь эти взоры были не любопытными или насмешливыми. Они были прицельными. Я вышел на сцену, даже не зная пьесы, и теперь должен был импровизировать. Стройка под Зарькой, офицеры на «Цюндаппе», настороженный взгляд хореографа, предупреждение брата и тихий шепот девчонки — все это было частью декораций. А занавес уже дрогнул.

Оставался один вопрос, самый важный: какая у меня роль в этом спектакле? Героя? Жертвы? Или того, кто скажет пару реплик в первом акте — и исчезает, как трактирный слуга в «Ревизоре»? Интересно, расплатился ли Хлестаков по счёту, нет?

Луна светила в окошко, свет ее падал на подоконник, на пол с половиками, на шкаф и даже на дверь. Как, однако, она сегодня светит, луна!

Вдруг дверь тихонько приоткрылась. Никаких привидений, никаких злодеев, это Силантий решил меня навестить. В нашем доме к нему относились хорошо, но не баловали, мода на котиков придёт не скоро. В постель не пускали. А я не гнал — котом Силантий был чистоплотным, по помойкам не шастал, да и помойки в сорок седьмом для котов неинтересны: еду никто не выбрасывает, она просто не успевает испортиться.

Силантий побродил по комнате, неодобрительно посмотрел на луну, а потом запрыгнул на мою кровать и улегся в ногах. Его привычное место. Может, ему так спокойнее? Или он считает, что выполняет некий долг, оберегая меня от злых духов? Есть, есть такое суеверие — что коты то ли слышат, то ли видят мелких бесов.

Под его урчание я стал задремывать. Слышать музыку. Будто играю я в вестибюле «Карлуши», знакомлю народ с музыкой из кинофильма «Щит и меч», а именно «С чего начинается Родина». Сыграл, а ко мне подошел элеваторский офицер и спросил, где я прежде слышал этот вальс. А я отвечал, что это вовсе не вальс, вальс — на три четверти, а это — на девять восьмых. Какие тут дроби, неважно, но где и когда я её слышал, не отставал элеваторский офицер. В Праге, в пивной «У чаши», где её играл слепой музыкант, если поставить ему кружку пива, отвечал я. Я часто, если спрашивали, ссылался на слепого музыканта. Поди, проверь.

Ах, в пивной, разочарованно ответил элеваторский, и оставил меня в покое. Но во сне я твёрдо знал, что попал в разработку.

И тут проснулся. Разбудил меня лай Кудлача, а лает он редко. Только если считает, что это необходимо. Кудлач — собака серьезная, под сорок килограммов. Правда, уже в возрасте степенном, но, надеюсь, еще лет пять поживет, может, и больше. Он живет во дворе, несет сторожевую службу, и в дом его пускают только в самые лютые морозы, даже не в дом, а в сени.

Если лает — нужно глянуть. Из дома два выхода, через сени и через кухню. Я, стараясь ступать неслышно, прошел на кухню, где взял кухонный топорик с молотком для отбивки мяса. Вещь из прежних времён. Сейчас свиные отбивные готовят редко, сейчас свиной отбивной называют картошку, отбитую у свиньи в честном поединке. Невесёлая шутка.

Петли двери хорошо смазаны, я приоткрыл её и выскользнул наружу, в тень. Просто ниндзя какой-то. Выскользнул и затаился.

Пять минут прошло. Десять. Слух у меня чуткий, кругом тишина. И я услышал как кто-то за забором пошел прочь. Удаляется. Так и исчез вдали. Я еще подождал, не проявит ли себя мотор «Цюндаппа», но нет, тишина.

Вор? Исключить нельзя, но нужно быть полным идиотом — лезть во двор, где и собака, и злой фронтовик — я. Прибью ведь. Скорее всего, просто прохожий. Бывают такие, гуляющие лунными ночами. Редко, но бывают.

Кудлач успокоился. Я слышал, как он лакал воду из миски, потом залез в будку, поворочался, устраиваясь.

Вернулся в дом и я. Продрог немного, ну, да пустяки.

В своей комнате я подошел к шкафу и потрогал рукав темно-синего костюма. Материал был — приятно гладить. Жил-был себе костюм в далеком зарубежье, а потом кто-то с деловой сметкой привёз его в Советский Союз, привез и сдал в комиссионку. Трофей. Но трофеи имеют свойство напоминать о своем происхождении.

И тут я понял, что меня тревожит больше всего.

Почему я вообще интересуюсь Зарькой? Какое мне, учителю, до этого дела? Положим, Павел Первый считает своим заданием, реальным или мнимым, выявить шпиона, реального или мнимого. И этот шпион может интересоваться секретным объектом. Но причем тогда «элеваторские»?

При том, что элеваторские тоже ищут шпионов. Особенно среди пришлых. Похож ли на шпиона я? На киношного — точно похож. Киношные шпионы и одеваются не по-нашему, и шляпы носят, и музыку любят странные. А в аккордеонах или даже роялях у них радиопередатчики. Стоит такой