шпион на сцене, художественную самодеятельность изображает, играет «Светит месяц» на виду честного народа, и в то же время морзянкой передает секретные сведения.

И тут я опять проснулся. Оказывается, поход во двор с топориком мне только приснился. Сон-матрёшка.

Я прислушался. Силантий урчит, Кудлач молчит.

Павел Первый, а ты что думаешь насчёт шпионов и Зарьки?

Но Павел Первый отмалчивался.

Глава 16

Публика сегодня в «Карлуше» не простая, публика особая. Эту фразу я уже слышал. Вчера. Позавчера. И третьего дня тоже. Каждую кандидатуру тщательно изучали, взвешивали, и только потом вручали заветный пригласительный билет. И этот билет потом бережно хранили в семье, как символ причастности к высшему свету — в его нынешней трактовке. Ударники, передовики, орденоносцы, в общем, лучшие из лучших. Случайных людей нет!

Я смотрю на вестибюль со служебного балкончика. Он полон, вестибюль. Пахнет духами «Красная Москва», одеколоном «Шипр», и, совсем немножко, нафталином. Портреты вождя в простенках меж окон, кумач, лозунги. Лица у всех — будто их прогладили утюгом вместе с выходным костюмом. Счастье трудовых будней, отлитое в бронзе натужных улыбок.

Я другое дело. Я не публика. Я артист. И мое место — нет, не в буфете, где, говорят, дают бутерброды с севрюгой, а за сценой. Среди других самодеятельных артистов.

Артистов много, и потому хор Второй школы делит помещение с квартетом балалаечников фабрики ёлочных игрушек «Снежинка» и жонглером артели «Сапоги-скороходы» товарищем Петриенко. Было скучено, было жарко, репетировать и не пытались. Балалаечники, три женщины в сарафанах и мужчина, контрабас-балалайка, с подозрительно знакомым лицом, такие лица встречаются на стендах вокзалов и автостанций, «Их разыскивает милиция», но этого думаю, не ищут. А Петриенко, жизнерадостный тип, ловко жонглировал булавами в уголке.

Помимо меня с детьми были четыре учительницы начальных классов, Варвара Степановна за старшую, а остальные — юницы, после педучилища. И очень хорошо, что были: я ведь выступал ещё и с «Берёзкой» от Дома Культуры, не пополам же разорваться! «Березка» была в соседней гримерке, которую называли «артистической». Там пахло пудрой и валерьянкой. Девушки из ансамбля, Ольга, Света и прочие, щебетали, поправляя ленты на нарядах, но поглядывали на меня с особым, новым интересом. Тот самый взгляд, который я ловил уже не раз сегодня. Взгляд на человека, который, возможно, умрет до того, как состарится, но уже сейчас носит на гимнастерке доказательства того, что жизнь прожита не напрасно.

В гардеробе нас не раздевали, уж не знаю по какой причине. Может, просто вешалок не хватало, может, чтобы с чистой публикой не мешались.

Ничего, курточкам и пальтишкам нашлось место в углу, на стульях. Дети принарядились по мере возможности: белые рубахи и красные гвоздики. Красные гвоздики из бумаги и проволоки, сделанные на уроках труда собственными руками октябрят. Ну, и штанишки темные. И юбки. Белый верх, тёмный низ. Формула, не знающая исключений, от школьной линейки до прощального парада.

Я тоже отказался от интеллигентских замашек, от всяких там костюмов и галстуков. Выбрал армейское. Гимнастерка, галифе, сапоги, начищенные до зеркального блеска, в них видно отражение софитов.

И когда я снял плащ, не мой европейско-буржуазный, а армейский, плащ-палатку, ученики да и учительницы были поражены. Я-то, оказывается, кавалер Золотой Звезды! Как в книге! И ещё ордена, и ещё медали! Варвара Степановна даже всплеснула руками, будто увидела привидение. Для нее, просидевшей всю войну в тылу, заучивая с детьми таблицу умножения и отоваривая карточки, я был живым воплощением хроники, сошедшей с газетной полосы. Юные учительницы смотрели иначе — с опасливым восхищением, смешанным с чем-то педагогическим. Как на ребенка, который играл в опасные игры и чудом выжил.

А уж дети-то, дети — в полном восторге. Петька Сидоров, главный хулиган и разгильдяй, смотрел на меня с открытым ртом. Маленькая Зина Кузнецова, тихая, неприметная девочка, но с ясным голосом, вдруг расправила плечи. Учитель — герой!

Будут непременно спрашивать, сколько фашистов я убил.

Будут. Но не сегодня. Сегодня я велел всем вести себя тихо и примерно. Копить душевную энергию, чтобы потом, на сцене, вспыхнуть ярко-ярко.

Они, кажется, поняли. Во всяком случае, сидели смирно и только пожирали меня глазами. Ну, глазами — пусть. Глаза — это безопасно. Взгляд не оставляет шрамов.

Награды я утром достал из заветной коробки. Пора. Я снова стал собой. Тем собой, который был до. И после.

Отец и мать оценили и пожурили за излишнюю скромность. Отец крякнул:

— С такими наградами — и всего лишь учитель пения? Да ты должен, как минимум, заведовать РОНО!

На что я ответил, что РОНО для Атоса слишком много, а для графа де ла Фер — слишком мало. Отец читал Дюма, и понял. Он всегда понимал больше, чем говорил. У меня — период выздоровления. Окрепну — там видно будет. А пока нагрузка как раз по мне. Отдохнуть мне нужно. Душой. И это была правда. Душа моя напоминала выжженную землю, по которой ещё ползают танки, правда, уже без стрельбы.

Отлучился к «Березке». В программе «Молдовеняска» будет во втором отделении, а наш детский хор — в первом, так что справлюсь. Должен. Девушки тоже были поражены, но много меньше, чем учительницы. «Я так и знала, что Павел Мефодьевич человек не простой», выразила общее настроение Ольга. Она была первой солисткой, высокая, с косой ниже пояса и глазами, в которых легко было утонуть. Ну да, таинственный аккомпаниатор вдруг оказался графом Монте-Кристо. Два графа за один вечер — не перебор ли? А Борис Анатольевич, руководитель «Березки», только хмыкнул. Его мир был здесь, на сцене ДК, а не там, где огонь и кровь. И очень хорошо, что не там.

Я вернулся к хору. Все расписано по минутам, но график на бумаге — одно, а реальность — другое. Сначала коротенький, минут на пятьдесят, доклад секретаря райкома. Я слышал обрывки: международное положение, выполним и перевыполним. Потом вручение почетных грамот. Аплодисменты были ровными, как шум дождя. Потом первый перерыв. И только потом — наш выход. Мы открываем торжественный концерт! Высокая честь.

Как и предсказывал Василий Иванович, наш директор, Вторая школа подтвердила, что по своему уровню является первой, в том числе, и в плане художественной самодеятельности. Накануне смотра, на репетиции наш хор спел четыре песни. Две — из рекомендованного списка, а две — сверхплановый подарок стране. И у меня состоялся с директором школы важный разговор.

— Песни неплохие, — признался директор, но ведь они не утверждены.

Тут я и зашел с