Я смотрю на них, когда они танцуют на бис, и вижу, как горят их глаза. Они уже не в Чернозёмске. Они в Москве, на сцене Большого театра. Им аплодирует сам товарищ Сталин. А я всего лишь аккомпаниатор. Я создаю фон для их мечты.

Когда мы вернулись в Закулисье, опять была радость, но радость уже не детей. Обнимали и целовали Бориса Анатольевича, а вот меня не обнимали, хотя я был бы не прочь. Нет, со мной обращались как с фарфоровой статуэткой, очень красивой, редкой, ценной, но прикасаться страшно, вдруг повредишь ненароком.

Ольга подошла близко, посмотрела в глаза, улыбнулась:

— Павел Мефодьевич, вы сегодня так играли… Прямо душа пела!

Я кивнул. Душа пела. Интересно, где она сейчас, моя душа? Не там ли, в Варшаве, где я оставил кусок себя? Или здесь, в прокуренном закулисье, где пахнет потом, пудрой и духами?

Или мне это просто казалось. Головокружение от успехов.

И здесь к нам вошел директор «Карлуши», Егор Васильевич, с извещением, что всю «Берёзку» в полном составе приглашают на ужин после окончания концерта. Баянисту захватить инструмент.

Сказал, и ушёл, не дожидаясь нашего согласия. Чего дожидаться, говорится «приглашение», а слышится «приказ».

Я смотрю на дверь, за которой скрылся директор. Интересно, что это за ужин? Для знатных людей? Или для нас, артистов, тоже найдется местечко за столом, подальше от начальства, поближе к выходу? И почему баянисту захватить аккордеон? Будут петь? Или, может, танцевать? Или просто для антуража, чтобы было чем занять паузы между тостами?

Бориса Анатольевича подобное приглашение врасплох не застало. А девушки были слегка растеряны. И он начал проводить инструктаж:

— Вести себя скромно, первыми не говорить, на вопросы отвечать четко и ясно, и, самое главное, никому никакими просьбами не докучать…

Он говорил, а я слушал и вспоминал другой инструктаж. Другой, перед другой операцией. Тогда нам говорили: «Ни шагу назад, за Волгой для нас земли нет». А здесь — «никому не докучать». Разница есть. И в то же время ее нет. Там — жизнь и смерть. Здесь — карьера и репутация. Но принцип один: ты винтик, ты исполняешь, ты молчишь.

Я смотрю на девушек. Они слушают Бориса Анатольевича, кивают, запоминают. Хорошие девочки. Послушные. Из таких получаются отличные жены, матери, работницы. И танцовщицы. Только вот научит ли их кто-нибудь, что иногда нужно не молчать? Что иногда говорить — это единственный способ выжить?

Наверное, не научит. Не та система. Не то воспитание.

Я вышел в коридор, чтобы не смущать своим присутствием. Мне наставления ни к чему. Павел Первый и не в таких переделках бывал. Но скрывать нечего — не любил он подобные посиделки высшего эшелона. Равным быть нельзя, холуем — не хочется, остается что? Остается быть офицером при исполнении служебных обязанностей.

Я поправляю на груди Золотую Звезду. Обычно она в пражской коробке. Там, в коробке, она легкая. А здесь, на гимнастерке, давит. Но я ношу. Потому что так надо. Потому что это — часть меня. Того меня, который остался там, в Праге.

Пора. Я вернулся в комнату, где «Березка» уже заканчивала сборы. Девушки прихорашивались перед большим зеркалом, Борис Анатольевич поправлял галстук.

— Павел Мефодьевич, — Ольга снова рядом, глаза блестят. — А вы с нами пойдете на ужин?

— Куда ж я денусь, — говорю. — Приказ есть приказ.

Она смеется:

— Какой же это приказ? Приглашение!

— Приглашение, — соглашаюсь я. — Конечно, приглашение.

Мы оба знаем, что это неправда. Но правда никому не нужна. Правда — это то, что остается за кулисами. А на сцене — танец, музыка, аплодисменты.

Я беру аккордеон, проверяю ремни. Инструмент тяжелый, но я привык. Я вообще ко многому привык. К тяжести на груди, к тяжести в душе, к тяжести чужих ожиданий.

— Пошли, — говорю. — Покажем знатным людям, как мы умеем веселиться.

Мы выходим из закулисья. Впереди — ужин, тосты, разговоры ни о чем. И аккордеон, который будет играть, пока не попросят остановиться. А потом будет утро, и новый день, и новая работа. Страна должна стать краше, чем прежде.

Мы идем по коридору. Впереди — свет, голоса, запах еды. А позади — пустая сцена, кулисы и тишина.

Ужин — это для совсем узкого круга. Райком, райисполком, директора фабрик, начальник милиции — всего около двадцати крупных руководителей. Но почти все — с жёнами, что не может не радовать. Советский человек, советский руководитель всегда примерный семьянин. Ну, почти всегда.

Нас, «Берёзку», усадили на дальнем от первого секретаря райкома конце стола. Дорого дали бы многие в городе, чтобы быть на нашем месте. Но на нашем месте — мы.

Я оглядел зал. Длинный стол, покрытый белой скатертью, накрахмаленной до хруста. Приборы. Лица. Много лиц. В центре — первый секретарь, грузный мужчина с тяжелым подбородком и умными, цепкими глазами. Рядом — его жена, дама в строгом темном платье с брошью у горла. Дальше — предрика, ещё дальше начальник милиции, полковник который, кажется, даже за столом сидит навытяжку. Директора фабрик, ещё какие-то люди, которых я не знал, но по манере держаться угадывал — свои, номенклатурные.

Мы сидели на другом конце. Далеко. Почти в тени. Так даже лучше. Можно наблюдать, не привлекая внимания.

Стол ломился от яств. Ладно, не ломился, но и не был пустыней. Сельдь под шубой, жареная на сале картошка, порезанная тоненько-тоненько любительская колбаса, соленые огурцы, хлеб — что ещё нужно артисту? Ах, да: местная водка с незатейливым названием «Водка» (из «спирта питьевого высшей очистки»), вино «Южное», крепостью 9 — 11 градусов, и «Красный Вермут» для тех, кто любит покрепче.

Что было на другом конце стола? Не будешь разглядывать — не будешь завидовать. Но краем глаза я все же заметил. Там, у первого секретаря, стояли какие-то запечатанные бутылки с иностранными этикетками. Коньяк, наверное. Или шампанское. И закуска другая — икра, балык, что-то ещё, чего я не разглядел.

Нам и то, что есть — в большую радость. Особенно девушкам. Ольга посматривала на стол с таким выражением, будто перед ней разложили сокровища из пещеры Аладдина. Для нее, простой работницы, сельтерская с сиропом была праздником, а тут — любительская колбаса и вино!

Но вели себя с достоинством. Сидели и ждали, когда приступят к трапезе верхи. Инструктаж Бориса Анатольевича усвоили крепко. Руки на коленях, спины прямые, глаза долу. Хорошие девочки. Послушные.

Я тоже ждал. Сидел, положив руки