class="p1">— Екатерина Петровна права, — начал я тихо, и залу пришлось напрячь слух. — Я новичок. Работаю здесь всего второй месяц. Если не считать того, что я учился в этих стенах десять лет. До войны.

Я сделал паузу, давая словам дойти до людей.

— Потом была война. Из моего класса, из пятнадцати пацанов домой, кажется, вернулся только я. Остальные… остались там. Под Москвой, под Сталинградом, в болотах под Ленинградом. Жизнь отдали. Всю, без остатка и без рассрочки.

Тишина в зале стала абсолютной. Слышно было, как за окном ветер шуршит опавшими листьями.

— И вот вы спрашиваете меня о месячной зарплате. Что значит моя зарплата по сравнению с их жизнью? Да ровным счётом ничего. Ни копейки не значит. Если бы меня спросили тогда, в окопе, готов ли я отдать за Родину свою зарплату… я, честно, даже не понял бы вопроса. Какую зарплату? О чём вы? Мы за Родину жизнь отдавали. Не бумажки.

Он видел, как у Фомы Фомича дрогнула щека. Видел, как Анна Андреевна сухо сглотнула.

— У меня четыре ранения. Неужели я получил их ради денег? Нет. Нет и ещё раз нет. Странно даже такое думать.

Я оглянулся. Лица были застывшими, но глаза-то живые, в них можно разглядеть многое — боль, страх, понимание.

— Скажу лишь одно, — продолжил я. — Судьба страны — ясна. Страна будет крепнуть и процветать. А вот судьба отдельного человека… Моя, ваша, Екатерина Петровна… на год вперёд загадывать не стоит. Всякое в жизни случается. Поэтому я хочу подписаться на заём без рассрочки. Всю сумму сразу. Удовлетворены ли вы моим мнением, Екатерина Петровна?

Екатерина Петровна не ответила. Только губы её, всегда поджатые, сжались ещё плотнее, став белой ниточкой на бледном лице. Она отвернулась.

Директор поспешно подвёл итог.

— Вот видите, товарищи! Вот оно, сознание! Иного от нашего коллектива я и не ожидал! Собрание объявляю закрытым!

Люди стали подниматься, не глядя друг на друга. Потянулись к столу, где лежали чистые бланки, чтобы написать то, что от них ждали. Написал и я. Долго ли умеючи

В коридоре столкнулся с физруком, Серафимом Сергеевичем, знатным городошником, с лицом красным то ли от солнца, то ли от гипертонии.

— Ну ты даёшь, Павел, — сказал он. — Весь оклад разом? Ну, тебе можно, ты же и заработал-то копейки…

— На следующий заём постараюсь заработать больше, Серафим Сергеевич.

Физрук изменился в лице. Краснота сошла, сменившись сероватой желтизной.

— Думаешь… будут ещё? — выдохнул он. — Займы?

Я посмотрел на него с грустью. Вспомнил, как он вчера с азартом объяснял мальчишкам, как правильно бить «город» с дальнего кону. Искренне, весело.

— Никаких сомнений, Серафим Сергеевич, — ответил я. — Никаких совершенно. По просьбе населения же. Рубль — не деньги, рубль — бумажка. Экономить — тяжкий грех. Лучше отдать государству.

О том, что через десять лет государство скажет «кому что должно, всем прощаю», и билеты займов — а их будет много, займов — превратятся в радужные бумажки, я предупреждать не стал. Серафим Сергеевич взрослый человек. По нынешним временам — старик, ему за шестьдесят. До пятьдесят седьмого он может и не дожить. Чего зря расстраивать знатного городошника? Пусть играет, пока может.

Я вышел на улицу. Только-только заполдень. Интересно живётся тому, у кого два урока в день, ещё и не каждый день. И уходишь раньше всех, и на заём отдаёшь меньше всех.

Дома ждал «Хорнер». Ждал, как живое существо, затаившееся в полумраке комнаты — молчаливый, полный невысказанных мелодий. Несколько дней отец возился с ним как с маленьким дитятей. Я слышал из своей комнаты его ворчание, смешанное с тихим звяканьем пружинок, похожим на падение крошечных монет. Он доводил инструмент до ума. Приглашал меня, спрашивая мнения. Высший пилотаж — подстроить душу инструмента «не вообще», а под конкретного хозяина. То бишь под меня. Угадать силу нажатия пальцев, влажность ладоней, даже биение сердца. Под мою то ли разгильдяйскую, то ли мечтательную манеру игры.

И теперь мы приноравливались друг к другу — аккордеон и я. Это похоже на осторожное знакомство двух недоверчивых зверей. Сперва я просто держал его на коленях, чувствуя его вес — солидный, претенциозный, вес обещаний. Потом впускал воздух, и он отвечал густым, бархатным вздохом. Первые аккорды звучали чужаками. К третьему дню мы начали понимать края друг друга. Хороший инструмент, думал я, перебирая кнопки. А что думал «Хорнер», то мне неведомо. Но он был отзывчив. Он не просто воспроизводил ноты; он ловил настроение. Если я играл вполсилы, задумчиво, он приглушал свой обычно ясный голос до шёпота. Если я налегал — он отвечал мощью, но без той истерики аккордеонов обыкновенных, что продаются в «Культтоварах». Он играл так, как мне и хотелось, и даже лучше — будто вытаскивал из меня мелодию, которую я сам в себе не слышал.

Обыкновенно дома за инструментом я проводил час ежедневно — я ж не мировая знаменитость, а часа упражнений вполне достаточно, чтобы поддерживать технику игры на районном уровне, чтобы пальцы не деревенели, а меха не застаивались. Но с «Хорнером» я довел время до двух часов, а то и больше. Частично надеялся подняться до уровня областного, да и просто нравилось это дело. Чувство диалога. Старался выбирать время, когда матушка уходила в город по всяким делам, всё больше хозяйственным: за мясом к определённому часу, за дефицитными нитками, в сберкассу. Потому что слушать упражнения, да и просто музыку час за часом день за днём — это кому как, даже если играет не замечательный сосед, а сын. Даже самая красивая мелодия, превращённая в ежедневный фон, становится пыткой. Особенно гаммы. Особенно эти вечные полифонические этюды.

Играл я всё больше музыку несложную, бодрую и весёлую, из кинофильмов, услышанную в «концертах по заявкам радиослушателей», то, что народу и близко и понятно. «У самовара я и моя Маша», «Ах, эти чёрные глаза», «Дорогой длинною». Даже самая незатейливая песенка, повторенная многажды, особенно в детстве, становится если не любимой, то хорошей знакомой. А знакомое в нашей жизни — на вес золота. Оно успокаивает. Оно как стул в комнате, на который садишься не глядя, будучи уверенным, что он не уедет и не сломается. «Хорнер» превращал эти простые темы в нечто домашнее, тёплое, наполняя их обертонами, которых нет в радиоэфире.

В положенное время, после обеда (щи, котлета, компот) и часа сна под мерное тиканье ходиков, я двинулся