взгляде дрогнуло. Увидел не бригадмила, а кого-то другого. Кого именно — не знаю. Но сдался окончательно.

— Понял, понял.

И мы пошли. Нестройными рядами. Вася, Ваня и главарь — каждый со своим мешком набитым вожделенным «вторым фронтом».

А я шёл налегке, моя добыча сегодня — нож. Опять стропорез. Немецкий. Интересно, они тут что, лавочку открыли по сбыту трофейного оружия? Или просто мода такая у уличных авторитетов — щеголять немецким качеством?

Я шёл, а в голове стучало: «До двадцати пяти. До двадцати пяти».

И тишина. И тени, то коротенькие, то длинные, шли вместе с нами по брусчатке, как немые свидетели.

Глава 14

Последние звуки «Марша энтузиастов» растаяли в пыльном воздухе класса. Я снял с себя ремни, поставил аккордеон на стол. Савраска может отдохнуть. Сыграно, точка.

— Всё, мальчики и девочки, на сегодня закончили. Можно расходиться.

Я наблюдал, как лица, с минуту назад напряжённые в попытке взять верные ноты, размягчились, превращаясь обратно в детские — веснушчатые, озорные, голодные. Они ждали продолжения. Волшебного часа, когда можно петь и улыбаться. Я его давал, этот час. Единственный в этой школе.

— Задание на дом: пойте, не стесняйтесь. Упражнениями не только мускулы развиваются, но и голос тоже.

Я сделал паузу, глядя в потолок, где трещина у края лепнины изгибалась, как нотный знак.

И ум, — хотел добавить про себя. — Упражнениями развивается ум. Чтобы слышать фальшь. Чтобы различать музыку и шум. Чтобы молчать, когда поют не те слова.

Хотел, но не добавил. Не время. Ещё не все зубы сменились у детишек.

Дети, грохоча откидными крышками парт, хватая портфели, полились к двери. Любят мои уроки. Не сомневаюсь. Во-первых, весело. Никаких «откройте тетради» или «к доске пойдёт». Слушай да пой, главное — дружно и громко. Во-вторых, домашние задания были сказкой. Ни тебе задач на движение поездов, ни писать сочинение по рассказу «Муму», ни зубрить неправильные стихи «А нынче погляди в окно». Что там глядеть, если вчера была вьюга? Ничего в окно не увидишь, замерзло окно, всё в ледяных узорах. Нет, мои задания другие: спойте что-нибудь, что нравится вашей бабушке, или узнайте, какую песню чаще всего пели в вашей семье, когда ждали с фронта. Задания, от которых не болела голова, а щемило где-то под рёбрами.

Последний ученик, кряжистый парнишка с разбитой губой, шмыгнул за дверь. Тишина налетела внезапно, густая, как вата. Её нарушают только собственные шаги. Отнес аккордеон в учительскую, а потом уже мы, учителя, дружной весёлой гурьбой отправились в актовый зал. Очередное собрание.

Не партийное, не комсомольское, даже не профсоюзное. Общешкольное. Явка строго обязательна. В объявлении, приколотом к расписанию уроков, стояли три восклицательных знака. Как три гильзы от трёхлинейки.

Ничего удивительного. По всему Зуброву такие собрания. Да что по Зуброву — по всей стране. Словно часы на Спасской башне пробили полдень, и время пошло, покатилось, полетело, и долетело до Второй школы. Теперь и наша очередь.

Люди рассаживались по скрипучим стульям, стараясь держать на лицах выражение государственное — спокойное, уверенное, деловое. Никаких эмоций. Ни тени сомнений, сожалений или, не дай бог, неудовольствия. Лица-маски, выточенные из добротного советского дерева. Я сел с краю, у окна, откуда был виден клочок неба и голый тополь во дворе.

Слово взял парторг, Фома Фомич. Он встал, поправил пиджак на тощей фигуре, оглядел зал взглядом, который видел не людей, а процент выполнения плана. Кашлянул два-три раза, не потому что болел, а чтобы обозначить начало официальной части.

— Товарищи! В преддверии славной годовщины, тридцатилетия Великой Октябрьской социалистической революции, наша задача, задача работников народного образования, — показать наглядный пример всему району!

Голос у него был трескучий, как двигатель трактора на холостом ходу.

— Мы обязаны явить пример сознательности и единства с политикой партии. А именно — всемерно поддержать и подписаться на Государственный заём восстановления и развития народного хозяйства. Второго выпуска.

В зале замерли. Не дышали. Знали, конечно, знали. Но на что-то надеялись. Теперь же надеждам пришел конец.

— И подписаться достойно. Не менее чем на месячную зарплату. Спокойно, товарищи, спокойно! — Фома Фомич сделал успокаивающий жест ладонью, будто усмирял невидимую волну паники. — Это не значит, что вы не получите сентябрьскую зарплату. Конечно, получите! Выплаты будут разбиты на год. То есть в месяц придется отдавать лишь небольшую, вполне посильную. Это по плечу каждому. Итак, сегодня, непременно сегодня, дружно пишем заявление в бухгалтерию. С просьбой подписать на заём в сумме месячного заработка и рассрочить платеж на год. Всем понятно?

Тишина сменилась невнятным гулом. Понятно было всё. Так понятно, что кушать не хотелось. Тошнило.

Первой поднялась Анна Андреевна, завуч. Женщина с профилем римской матроны и сердцем Арины Родионовны.

— Фома Фомич! Я прошу вас передать в райком партии, что коллектив нашей школы единогласно и с огромным энтузиазмом поддерживает эту важнейшую инициативу! Да как может быть иначе? Государство о нас заботится, а мы должны… мы просто обязаны ответить на эту заботу!

Она говорила горячо, с пафосом, но глаза её, холодные и светлые, как два осколка зеркала тролля, бесстрастно скользили по рядам, выискивая того, у кого не хватает радости на лице.

От профсоюза полную солидарность, готовность и благодарность высказала химичка, Мария Игнатьевна. Её речь была короткой, как формула воды, и такой же неизменной. Потому что без нее, без полной готовности на всё — «и не туды, и не сюды».

От комсомола выступила техничка Люся семнадцати лет. Она, похоже, говорила искренне. Искры падали на окружающих — и гасли.

Казалось, действо завершёно. Можно расходиться, писать заявления и нести в бухгалтерию. Но тут с места высказалась Екатерина Петровна, преподаватель русского и литературы. Голос у неё был резкий, как ножовка по металлу.

— Мне, да, думаю, и всему коллективу, интересно, — начала она, глядя на меня, — а что думает наше новое пополнение. Например, Павел Мефодьевич? Отчего это он так молчит? Его мнение, как представителя поколения победителей, нам очень важно.

Теперь и все посмотрели на меня.

Положим, я не единственное пополнение. В сентябре пришли три учительницы начальных классов, пугливые, как мышки, выпускницы педучилища. Но я — победитель, да. Человек с фронта. На меня и пал выбор Екатерины Петровны, её оценивающий, испытующий взгляд, который ждал либо пламенного энтузиазма, либо провала.

Я медленно поднялся. Стул подо мной скрипнул предупреждающе. Я почувствовал знакомое тянущее ощущение в бедре — напоминание о первом ранении.