Я замолчал, дав картине закрепиться в их воображении.

Учительская замерла. Мой костюм, мои рассказы, моя уверенность — все это складывалось в новое уравнение. Я был не просто выскочкой в трофейной шкуре. Я был человеком, который общался с теми, о ком они только читали в газетах. Чья биография содержала страницы, недоступные для их понимания. И который, возможно, всё ещё имеет связи.

Екатерина Петровна больше не задавала вопросов. Она отхлебывала чай, глядя в стол. Анна Семеновна и Марья Игнатьевна смотрели на меня с новым, почтительным и осторожным интересом.

— Скажу больше, — я раскрыл портфель, что матушка купила в комиссионке Чернозёмска, роскошный портфель крокодиловой кожи, — он, Симонов, и нас фотографировал. Вернее, остановил прохожего, и попросил сфотографировать нас троих. Проше пане, говорит, и протягивает фотоаппарат. У Симонова хороший фотоаппарат, «лейка». А прохожий что? К нему вежливо, и он вежливо. Так у меня и появилась карточка. В центре Василий Сталин, с одного боку Симонов, с другого я, — и я вытащил карточку, заранее приготовленную для подобного случая. Девять на двенадцать. Обернутую целлофаном, чтобы не захватали чужие пальцы.

— Смотрите. Меня вы, конечно, узнали. Симонов — тот, кто с трубкой. А Сталин — вот он, мне руку на плечо положил.

Тут уж все не выдержали, да и не могли выдержать. Поднялись, подошли, обступили, смотрели на фотокарточку как на реликвию.

Я говорил чистую правду. Так и было, так и было. Правда, Василий не сколько положил руку, сколько держался за меня. Он тогда распробовал сливовицу, а она коварнее водки. Но об этом я рассказывать не стал. Зато на фото мы как первейшие друзья, не разлей вода.

— Он…

— Не очень похож на отца? — спросил я. — На самом деле очень похож, только не на сегодняшнего, а на молодого. Василию Иосифовичу на фотографии двадцать шесть. Всего на год старше меня. А уже генерал, — и я тихонько вздохнул. Едва заметно, но всё же заметно. Для естественности. — А позади нас — река Влтава и Карлов мост. Будете в Праге — обязательно пройдитесь по мосту. Говорят, к счастью. Может, и суеверие, но всё-таки пройдитесь.

— Как же мы будем в Праге? — спросила химичка.

— По путевке туристической. Выделят в профсоюзе, и поедете. Нет, не сейчас, но в обозримом будущем. Как построят в Чехословакии социализм, так сразу туризм и наладится. Трудящиеся Чехословакии будут ездить к нам, в Советский Союз, а мы к ним. Поближе познакомиться. Мир, дружба. Ать жи́е че́скословенско-сове́тске пржа́телстви!

— Вы чешский язык знаете? — спросила немка.

— Немного. Я же там больше года прослужил, вот и нахватался. Но в Праге и по-немецки понимают. Они ж там сначала под Австрией жили, до двадцатого года, и немецкий был государственным языком. А с тридцать девятого по сорок пятый уже под гитлеровцами. Сейчас, конечно, перешли на родной, на чешский.

— А немецкий? Вы и немецкий знаете?

— В сорок четвертом закончил спецкурсы, так что знаю. В необходимых пределах, — и я продекламировал:

Ihr naht euch wieder, schwankende Gestalten!

Die früh sich einst dem trüben Blick gezeigt.

Versuch' ich wohl euch diesmal fest zu halten?

Fühl' ich mein Herz noch jenem Wahn geneigt?

— Произношение, конечно, не блеск, так нас не в разведчики готовили, а совсем наоборот, — сказал я, и перевёл взгляд на Анну Андреевну. Она быстро опустила глаза.

— Так что насчет песни, Анна Андреевна? — мягко спросил я. — Ждать вашего решения или можно продолжать петь? Дети уже мелодию запомнили. На улицах распевают. Во дворах дружков-приятелей учат.

— Продолжайте, Павел Мефодьевич, продолжайте, — поспешно сказала она. — Вы же ссылаетесь на рекомендации. И опыт у вас… специфический. Думаю, все в порядке.

Я кивнул, вернул фотографию в портфель, и снова взялся за ноты. Маленькая битва была выиграна. Не силой, не угрозами, а тонким маневром, смесью газетной пропаганды и психологического прессинга. Я использовал их же оружие — иерархию, страх перед начальством, тягу к причастности к большому миру — против них же самих.

Но, перелистывая ноты, я понимал, что всё ещё впереди. Екатерина Петровна не простит унижения. И мой рассказ о Праге, особенно о «панах», ушёл не в пустоту. В городе, где каждый слух имеет вес, а каждое неосторожное слово может быть истолковано как политическая неблагонадежность, мои воспоминания могли обернуться против меня. Я сам создал себе образ человека со связями и опытом, выходящим за рамки обычного учителя. Этот образ давал защиту, но и приковывал внимание. За мной будут наблюдать не только с восхищением или завистью, но и с той особой, пристальной настороженностью, которую система уделяет тем, кто в нее не вполне вписывается, но при этом опасен тем, что, возможно, имеет иную, высшую санкцию на свое существование.

Я вышел из учительской, чувствуя на спине их взгляды. Костюм, такой легкий утром, теперь казался тяжелым, как кольчуга. Я снова играл роль. Но с каждым днем граница между ролью Павла Первого, фронтовика и загадочного человека со связями, и мной, нынешним, стиралась. И я уже не мог с уверенностью сказать, где кончается одна и начинается другая. А это было самым опасным состоянием из всех. Когда ты начинаешь верить в собственную легенду, ты перестаешь видеть реальные угрозы. А они были. Они тихо сидели в учительской, пили чай и запоминали каждое слово про «панов». Запоминали, записывали, и отсылали Куда Надо.

Глава 13

Патруль наш был самый что ни на есть народный. С бору по сосенке. Лично я не подкачал: на голове — офицерская фуражка. На плечах — плащ-палатка, маленькая и уютная. Под ней — гимнастерка, свежевыстиранная, свежеотглаженная. Ниже — галифе, заправленные в сапоги, начищенные до зеркального блеска. Хоть сейчас на плакат: воин-победитель вернулся домой. И ведь правда — вернулся.

А вот патрульные обыкновенные… Они были другой правдой. Жесткой, неудобной, потертой на локтях. Два паренька семнадцати лет, которых жизнь и война уже успели обтесать, но не отполировать. Ваня и Вася. Старенький, ещё, похоже, дедовский пиджачишко, до которого Вася вряд ли дорастет — руки много короче рукавов, да и в плечах широк. Под пиджаком заношенная рубаха, когда-то бывшая клетчатой, ныне превратившаяся в полотно неопределенного грязно-серого оттенка. И штаны, латаные-перелатаные, где заплаты наслаивались друг на друга, создавая рельеф географической карты неизвестного материка. Ботинки — страдальцы. Кожа на