сменив тему с резкостью разорвавшейся мины. Вопрос прозвучал почти грубо. Я смотрел на Клюева, которому было лет тридцать. Цвет лица здоровый, румянец. Где-то он должен был служить во время войны. Или нет?

— Что? — Клюев опешил. Его ритм, его заученные речи рассыпались.

— В каком полку служили? — повторил я, наклонившись вперед. — Пехота? Артиллерия? Авиация, быть может?

В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном проехала полуторка. Громов обернулся, прислонившись плечом к стене. Его лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнул холодный интерес.

— По состоянию здоровья я не мог быть призван в действующую армию, — ответил Клюев, выпрямив спину. В его голосе зазвучали обертона достоинства, смешанного с давней, застарелой обидой. — Хотя неоднократно подавал заявление.

— Бывает, — кивнул я с деланным сочувствием. — Понимаю. Близорукость? Плоскостопие? Ах да, — я сделал театральную паузу, прищурился, будто вспоминая медицинский справочник, — ах, да. Сахарная болезнь. Диабет. Тяжело. Но, полагаю, вы ковали победу в тылу. На своем, не менее важном посту.

Угадать было нетрудно. Очки — вот и близорукость. С плоскостопия начинали многие уклонисты военных лет, хотя не очень-то прокатывало. Другое дело — сахарный диабет. Он был одной из немногих невидимых болезней, с которыми на фронт нельзя. Диабет не видно, поди проверь. Врачебная комиссия, конечно, проверит, но… «все мы люди, все мы человеки», как любил повторять один врач, принимавший за мзду нужные решения. Павел Первый, чья память все глубже прорастала в мою, знал такие истории десятками. И судя по тому, как Клюев побледнел и его пальцы судорожно сжали край стола, я попал в точку. Возможно, диабет у него и вправду был. Лёгкой степени. Но то, что я его назвал, навело Клюева на мысль, куда более тревожную: я знаком с его личным делом. А если человек имеет доступ к личным делам работников горкома — это не просто учитель пения. Это человек со связями. Очень непростыми связями. Или с очень непростыми возможностями.

— Я выполнял то, что мне поручали партия и комсомол, — ответил он, но уверенность в его голосе дала трещину.

— Уверен, что выполняли, — согласился я, и теперь в моем тоне зазвучали ледяные ноты. — Но я тоже не груши в тылу околачивал. Как вы верно отметили — я офицер. Прошел войну. С первого до последнего дня. И даже сверх того. Четырежды ранен. Имею боевые награды. Демобилизован в связи с инвалидностью. И вы, товарищ Клюев, берётесь мне объяснять, в чем заключается долг советского человека? Серьёзно?

Давление я наращивал постепенно, но неумолимо. Я не кричал. Говорил тихо, четко, вкладывая в каждое слово вес свинца. Те самые девять граммов. Четырежды ранен… боевые награды — это были не просто слова, это были козыри, против которых его «сахарная болезнь» и заявления о желании попасть на фронт выглядели бубновой шестеркой.

— Я… я говорил в общем, — начал сдавать позиции Клюев. — Не о вас лично…

— ещё раз допустим, — отрезал я. — Но вы, как руководитель, должны понимать практическую сторону. Я — учитель. Я — культработник. Этим я зарабатываю на хлеб. Тот самый, что всему голова. И потому мое свободное время, то время, которое я могу без ущерба для основной работы посвятить общественным нагрузкам, весьма и весьма ограничено. А руководство такой важной структурой, как городское отделение бригады содействия милиции… — я повторил это громоздкое название с легкой издевкой, — требует человека целиком. Двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. Триста шестьдесят пять дней в году. Не так ли, товарищ лейтенант?

Я обратился к Громову, втягивая его в разговор. Мне нужен был свидетель, и не просто свидетель, а представитель силовой структуры, чье молчание могло быть истолковано как согласие.

Громов медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, перешел с меня на Клюева и обратно.

— Точно так, — произнес он хрипловатым баском. — Если всерьёз браться за дело, то верно. Не до уроков пения тогда будет. Придется выбирать.

Его слова были формально на стороне Клюева, но произнесены они были с такой бесстрастной констатацией, что звучали почти как приговор предложенной авантюре.

— А не всерьёз — это не ко мне, — заключил я. — Волкодавы, как известно, тапочек в зубах не подносят. Верно, товарищ лейтенант?

Я подмигнул ему. Жест был рискованный, панибратский, но рассчитанный на какую-то мужскую, фронтовую солидарность, которой, возможно, и не существовало.

— У волкодавов другие задачи, — медленно ответил Громов, и в его глазах, кажется, мелькнула искорка понимания. Он явно не считал себя волкодавом. Волкодавы — это другой уровень. А он был просто псом, пусть и обученным.

Но в его ответе была двусмысленность. Кто здесь волкодав? Я? Или та система, что пытается нас использовать? Он предоставил Клюеву решать самому.

— Я… я этот вопрос уточню, — засуетился вдруг Клюев, явно теряя почву под ногами. Наша беседа пошла не по плану. Вместо благодарного, подобранного им кадра, он получил проблему. Человека, который задает неудобные вопросы, знает слишком много и не горит желанием работать за идею. — Сами понимаете, вопросы финансирования, ставок… это решается на самом верху. Мне нужно посоветоваться с руководством горкома.

Он уже не предлагал, а оправдывался. И это была маленькая победа.

— Я понимаю, — кивнул я с полной, почти дружеской серьезностью. — Вопрос сложный, ответственный. Я подожду. А пока, как и все, готов приступить к дежурствам на общих основаниях. Как комсомолец и советский человек.

Я встал, давая понять, что разговор окончен. Клюев, сбитый с толку, тоже поднялся, совершая бесполезный, суетливый жест рукой. Громов лишь слегка кивнул, его взгляд проводил меня до двери — оценивающий, недружелюбный, но в котором теперь читалось и некое уважение. Уважение к противнику, который сумел не дать себя загнать в угол в первой же схватке.

И, наконец, я вышел. На улице уже было темно. Холодный ветер с реки освежил лицо, сдувая запахи казенного дома.

Игра была опасной. Я дал понять, что не простой винтик. Но в системе, где главный принцип — либо ты часть механизма, либо тебя из него выбросят, выделяться смертельно опасно. Я купил себе время. Но купил ли я безопасность? Или, наоборот, лишь сильнее привлек к себе внимание?

Дома меня ждали.

— Чуть не опоздал, — сказал отец, пока мать подала тарелку с картофельными оладьями.

— Но не опоздал же,