председатели колхозов. О чём? О встречном плане по сдаче зерна, думаю. Или о перевыполнении плана по вспашке зяби. Что-то, что требовало большого нервного напряжения и, как следствие, интенсивного курения. Вот и накурили. А мы — птички-невелички, для нас прибирать зал не стали. Нам предстояло добавить свой слой пепла в эту стратиграфию.

Мы — это те, кого комсомольские организации учреждений и предприятий направили на ответственную работу. Записали в бригадмильцы. Явочным порядком. То есть тебе вручают бумажку, говорят: «Товарищ, комсомол доверяет тебе!», и точка. Обсуждению не подлежит. Ну, а кого от нашей Второй школы можно было ещё послать? Юных и не очень женщин, которым и так хватает забот? Совсем не юных мужчин, большей частью нездоровых, или даже инвалидов, для которых выход на службу уже подвиг? А тут я, здоровый, с боевым опытом, да ещё и комсомолец, хоть и на последнем издыхании, по возрасту. И холостой! Идеальный кандидат. Самое место в бригаде содействия милиции, разве не так?

И набралось нас, новобранцев, шестнадцать человек. Полувзвод. Я оглядел зал. В основном — не нюхавшая пороху молодежь. Парни семнадцати лет, те, кому на будущий год идти в армию. Они сидели, выпрямив спины, с серьезными, важными лицами. Очень гордые тем, что выбор пал на них. В глазах читался азарт: вот она, настоящая мужская работа, почти военная. Отличный рассказ для девчонок. Схватки, перестрелки, медали! Я же чувствовал себя взрослым на детском утреннике. Мой «боевой опыт» был фантомным, надерганным из воспоминаний Павла Первого, Андрюша же пауков, упавших в ванну, не убивал, а осторожно доставал и перемещал в безопасное место. Пусть живут.

И костюм, новенький, хороший, делал меня белой вороной. Нет, не белой. Скорее, светло-серой в мельчайшую полоску.

В комнату вошли двое. Первый — заведующий отделом общих вопросов горкома комсомола, товарищ Клюев. Человек с лицом ревизора, проводящего учёт в главном гастрономе Зуброва. Второй — лейтенант милиции, представившийся как товарищ Громов. Фигура под стать фамилии: широкий, скуластый, с руками, привыкшими не столько писать протоколы, сколько работать кулаками. Вместе они олицетворяли два крыла грядущей работы: идеологическое и силовое.

Клюев довёл до нашего сведения, что нам выпала высокая честь — помогать милиции в охране общественного порядка. Только лучшим из лучших доверяют подобное! Его голос звучал, как заезженная пластинка с агитпункта. Он говорил о бдительности, о сознательности, о том, что каждый из нас — часовой на посту мира и социализма. Дело это и ответственное, и трудное, не каждому по плечу. Обстановка в городе в целом спокойная, но кое-где порой имеются случаи пьянства, хулиганства, воровства, грабежей и разбоя, в результате чего страдают советские граждане. Каждое слово он произносил с одинаковым, ровным осуждением, будто между мелким хулиганством и вооруженным разбоем не было разницы — всё было пятном на светлом лике города.

Затем он перешел к историческому экскурсу. Бригады содействия милиции имеют славные традиции. Они первые вступали в бой с кулаками и подкулачниками (здесь я невольно представил стариков с вилами, окруженных парнями в красных повязках), преследовали спекулянтов и самогонщиков (снова старики, но уже с самогонными аппаратами), а в годы войны оказали неоценимую помощь в борьбе с паникерами, пораженцами, дезертирами, а также со шпионами и диверсантами (тут картина стала масштабнее и страшнее). Нам выпала честь (уже во второй раз он вспомнил про выпавшую честь) продолжить дело предшественников, и сделать так, чтобы наши улицы и впредь были широкими, мирными и безопасными. Горкомовец так и сказал — «широкими». Поэтическая натура. Или в методичке, по которой он читал, было так написано для создания образа светлого будущего. Широкие улицы, по которым не шатаются пьяницы и не шныряют воры. Утопия, вымощенная асфальтом и патрулями.

Потом встал Громов, лейтенант. Он повторил сказанное Клюевым, правда, менее складно. Словно переводил с комсомольского на милицейский. И сообщил, что для бригадмильцев организованы специальные курсы, еженедельно по воскресеньям. Нас научат, как задерживать нарушителя, как составлять протокол, как работать в группе. А пока — каждого прикрепят к уже имеющимся группам, и мы будем на практике познавать будни этой сложной, и, не будем скрывать, опасной работы. Опасной, но очень важной.

На парней слова «опасная работа» подействовали, как запах водки на бойца. Заулыбались, заерзали на стульях. Воодушевляюще. Знаю. Сам когда-то был таким дураком, вернее, то тело и тот разум, что были до меня, горели тем же наивным огнем. Жажда приключений в рамках дозволенного. Возможность надеть повязку и на вечер побыть не Ванькой Петровым, учеником токаря, а «представителем власти». Сила. Это слово витало в воздухе.

Потом была техническая часть. Мы написали заявления, мол, «желаем стать помощниками милиции, просим не отказать». Указали данные: ФИО, место работы, адрес, партийность, пребывание на оккупированных территориях. И ура! Формальности соблюдены. Теперь это выглядело как наш добровольный и осознанный выбор. Вот мы и бригадмильцы. Послезавтра — первое дежурство, с восемнадцати до двадцати четырех. А если кто-то работает в это время — предупредите, для вас найдется задание в иной день. Система гибкая. Всеохватная.

Послезавтра я как раз свободен. Чувства смешанные. С одной стороны — абсурдность всего этого. Мне, боевому офицеру, патрулировать улицы с пацанятами? С другой — тревога. Дежурство на улицах. Встречи с «элементами». И что дальше? Пугать их красной повязкой? Бежать? Что это — случайность? Или чей-то расчёт? Моя кандидатура не могла быть выбрана просто так. Кто-то просматривал списки. Кто-то поставил галочку.

Возбужденные и радостные, парни стали расходиться, обмениваясь оживленными репликами. Я тоже поднялся, решив раствориться в этой толпе, затеряться, оттянуть неизбежное погружение в новую роль.

Но не вышло.

Едва основная масса двинулась к выходу, как Клюев и лейтенант Громов практически хором сказали, обращаясь ко мне через головы остальных:

— А вы, товарищ Соболев, останьтесь на минуту.

Фраза была произнесена ровным, не терпящим возражений тоном. Не просьба, а приказ. Парни обернулись, посмотрели на меня с новым, уже не товарищеским интересом. Взглядом, в котором промелькнуло понимание: этот — не такой, как мы. С ним — отдельный разговор.

И я остался. Зал опустел, кроме нас троих. Дверь закрылась, заглушив последние отзвуки молодых голосов. Запах старого табака стал гуще. Клюев поерзал в председательском кресле, видно, мешковина не вполне блокировала пружины. Громов прислонился к стене у окна, сложив на груди мощные руки. Я стоял перед столом, чувствуя себя как школьник на переэкзаменовке.

— Садитесь, товарищ Соболев, — сказал Клюев, указывая на стул, ближайший к председательскому месту. — Садитесь, нее стесняйтесь.

Я сел. Мой