них потрескалась и покоробилась, шнурки заменили обрывки проводков, и вся эта конструкция, казалось, вздыхала при каждом шаге, настойчиво прося каши. Не то чтобы беда была в бедности одежды. Сейчас так был одет, наверное, каждый второй. Беда в том, как эта одежда сочеталась с поставленной задачей. Как можно охранять общественный порядок, когда твой собственный вид кричит о беспорядке вселенского масштаба? Когда ты сам выглядишь как жертва обстоятельств, а не как тот, кто эти обстоятельства усмиряет?

А ещё дождь. Не ливень, а противный, осенний зубровский дождик, больше похожий на холодную, мелкую пыль. Он пропитывал насквозь, втирая сырость в кости. И ветер, неласковый, гуляющий с реки, находил щели в плащ-палатке и в дедовском пиджаке с одинаковым успехом. Вот он, октябрь, налетел-накатил, бешеный, как паровозик. С октябрем пришла не календарная, а настоящая осень. Та, что охлаждает душу быстрее, чем тело.

И стояли мы все трое под раскидистым, все ещё в листве, каштаном. Какая-никакая, а защита от дождя. Стояли на страже мирного сна Зуброва и ждали. Ждали хулигана. Неуловимого злодея, который должен был материализоваться из промозглого мрака, чтобы мы могли его благородно задержать и доставить в райотдел. Там на него составят протокол, а нас, наконец-то, пустят погреться в казенную, пропахшую махоркой, но тёплую комнату дежурного. Грёзы о тепле были едва ли не сильнее мечты о подвиге.

Но хулиганы оказались умнее нас. У них свой, вольный график. Хотят — хулиганят в сухую погоду, хотят — сидят дома, попивая самогон и распевая надрывные песни о печальной судьбе сизого орла. Какая, в самом деле, радость — нарушать общественный порядок под таким дождем? Никакой радости. Нарушать общественный порядок под дождем — занятие для идиотов. А наши потенциальные клиенты, судя по всему, идиотами не были. Что ставило нас, стоящих под деревом, в двусмысленном положении.

Но это, как я внушал своим временным подчиненным, ни в коем случае не повод ослаблять бдительность! Бдительность — наше все.

— Только, — говорил я, глядя в темноту, куда не достигал желтый, больной свет фонаря в сорока метрах, — только расслабишься на секунду, враг и ударит. Обыкновенное дело — застать врасплох. Враги полны коварства!

Ещё я пресекал попытки закурить. Резко, по-командирски.

— В патруле не курят! Тем более в темное время суток!

Вася, более бойкий, пробовал робко возразить:

— Павел Мефодьевич, да мы в сторонке, кто увидит…

— Не положено! — отрезал я. — Во-первых, устав. Во-вторых, слепит. Вы посмотрите вокруг.

Я заставил их смотреть. Мы стояли в почти полной темноте, и глаза, постепенно привыкая, начинали выхватывать из черноты смутные силуэты заборов, крыш, силуэт водонапорной башни вдалеке. Это было наше преимущество — темновое зрение.

— А теперь представьте, — продолжал я лекцию. — Вы зажигаете спичку. Подносите к лицу, чтобы прикурить. Яркая вспышка. И что? И всё. Темновое зрение убито. Начисто. Восстанавливаться оно будет от двух до десяти минут, в зависимости от организма. У кого как. И знаете, что может произойти за эти десять минут? Злоумышленник, пьяница или вор, пройдет мимо вас в двадцати шагах, а вы его не увидите. Как слепые котята. И, немаловажно, курение демаскирует. Огонек зажженной спички виден в такую ночь за километр. Да что там спичка! Огонек папиросы во время затяжки — отличный ориентир. Особенно для того, кто смотрит в оптический прицел.

— Ну, откуда здесь снайперская винтовка? — фыркнул Вася, уже окончательно простуженный и потому дерзкий. — Мы ж в Зуброве, а не на фронте.

Я повернулся к нему. В темноте он видел, наверное, только бледное пятно моего лица и блики на сапогах.

— Привычки, Василий, вырабатываются с первого дня службы! — сказал я с ледяной, не допускающей возражений прямотой. — Здесь и сейчас, положим, за тобой снайпер не охотится. Хотя… кто его знает. Но представь: пройдет пара лет. Тебя призовут. Отправят, скажем, служить на границу. Поставят в секрет. Тихо, сыро, скучно. И захочется покурить. По старой, дурной привычке. Ты чиркнешь спичкой. А на том берегу реки, в темноте, сидит враг с хорошим биноклем. И он этот огонек увидит. И отметит. Ты раскрыт. А как он использует знание — уже другое дело. Может, нарушитель пойдёт в обход. Может, прямо на тебя, подкрадётся и убьёт. Понял?

Вряд ли я убедил его. Для него война была уже историей, а служба — туманным будущим. Он жил в вечном «сейчас», где хотелось курить, потому что холодно, голодно и скучно. Сам я курить бросил. Андрюша так и не курил вовсе, а он сейчас за главного. Родителям я объяснил просто: учителю курить — непедагогично. Плохой пример. Матушка кивнула с одобрением, отец что-то пробормотал про экономию. А экономия и вправду была. Пачка «Севера» — рубль шестьдесят. Если выкуривать по пачке в день — почти пятьдесят рублей набегает за месяц. Четверть моего учительского жалования, которое даже жалованием-то назвать язык не поворачивался. Я его, кстати, ещё и не получал. Проживал остатки остатков. Мысли об этом моросили на периферии сознания, как сегодняшний нудный дождь.

Дождь как раз и прекратился, словно наверху дали команду «отбой» Мы, стараясь идти неслышно, переместились под следующее дерево, опять под каштан. Шагах в тридцати от прежней позиции. Маршрут нам доверили скромный, второстепенный, вдали от главной артерии, где хоть какое-то движение могло быть. Думаю, причиной тому — мой невосторженный ответ Клюеву на его заманчивые перспективы. Наказали малой местью: патрулируй на задворках, с пацанами. Ничего, пустяки. Переживу. На фронте бывало и не такое, вспоминала чужая память. Хотя та, фронтовая, служба хотя бы имела смысл. И оружие.

А здесь… Подчиненные у меня необстрелянные, необученные. Что им делать на главной улице, даже если бы нас туда пустили? Их единственное вооружение — красные повязки из дешевого сатина, уже промокшие и обвисшие. Вы должны влиять на нарушителей авторитетом советского гражданина и силой общественного порицания, сказали на инструктаже. Великий русский авось в чистом виде. Главное — отчитаться. Что вышло столько-то групп. А что это за группы, из кого состоят, на что реально способны — это уже детали. Вторично. Как в тех газетных очерках, которые я иногда, скрипя зубами, читал: «Юные партизаны приняли единственно верное решение: оружие добудем в бою!» Ага. И кто это пишет? Неужели совсем ничего не соображают? Нет, очень даже соображают. Велено писать бодро и героически — вот и пишут бодро и героически. Реальность с её промозглыми дождями, стоптанными ботинками и семнадцатилетними