для хулиганов. В их шагах была не юношеская удаль, а тяжесть. Что-то несут. Спекулянты? Расхитители? Слова, от которых веет не криминальной романтикой, а холодом статьи и срока. Предчувствие царапнуло раненую ногу. Оно, предчувствие, не обманет!

И не обмануло.

Там, куда свет фонаря доставал еле-еле, но всё же доставал, показались три подозрительные личности. Подозрительными они были не только потому, что честные и добрые люди сейчас спят, готовясь к трудовому дню, и не тем, что носили они кепки-восьмиклинки, которые нынче в моде у шпаны, вроде опознавательного знака «свой-чужой». А тем, что каждый нёс мешок на спине, и не пустой мешок. Это было видно по тому, как они нагибались под тяжестью, как шаги становились короче, тяжелее.

Нас они не видели — уличный фонарь светил им прямо в глаза, слепил, а мы стояли в густой, тени старого каштана.

Можно так и остаться в тени. Они пойдут своей дорогой, а мы без потерь, без нервов, без лишних проблем вернемся домой. Баиньки. Простая арифметика: мы — трое, но мы безоружны, мы — один фронтовик, но два школьника, а у этих поди, узнай что в карманах пиджаков. Бритвы, финки, наганы?

Рассуждал я так секунды три. Пока не случилось нежданное.

Вася чихнул.

И как чихнул! Не сдержанно, в кулак, а на всю улицу! Резкий, громкий звук, разорвавший тишину. А потом ещё и ещё. Два, три раза подряд. От нервов, похоже. Или от стыни, что пробралась под пиджак.

Троица застыла на месте. Мешки опустили на землю. Завертели головами.

Что ж, пусть так. Игра в молчанку закончилась. Делать нечего.

Я вышел из тени дерева, шагнул в круг света. Не быстро, не резко. Как выходят на сцену. Уверенно.

— Спокойно, граждане, спокойно. Бригадмил. Кто такие, откуда и куда путь держим?

Свет падал теперь на нас всех. На меня, всего такого правильного военного. На них. Двое — пацаны, ровесники Вани и Васи, глаза круглые, испуганные. А третий — постарше. Лет двадцати, двадцати двух. Лицо узкое, хитрое, глаза бегающие, но сейчас смотрящие прямо. Он и был за главного. В его позе читалась не столько готовность к драке, сколько раздражение — помешали, сорвали.

— Иди, бригадмил, своей дорогой, целей будешь, — ответил он, голос хрипловатый, с вызовом.

— Неправильный ответ, — сказал я ровно, почти лекторским тоном. — Повторяю второй и последний раз. Кто такие, откуда и куда путь держите.

Он молча смотрел на меня секунду, две. Оценивал. Видел ли фронтовика? Видел парня в военной форме, но в голосе которого что-то непростое. Необычное. Твёрдое.

— Не понимаешь по-хорошему? Тогда смотри, — он медленно опустил мешок на дорогу, правой рукой полез в карман пиджака, достал нож. Лезвие блеснуло тускло в жёлтом свете уличного фонаря.

— Не передумал? Я сегодня добрый, но скоро перестану, — и неожиданно, рывком, бросился на меня, целя ножом в живот.

Ну, это он так думал — неожиданно.

Андрюша бы застыл на месте, непротивление злу насилием. Не мог и не умел. Но я сейчас не вполне Андрюша, даже близко не Андрюша.

Тело сработало само. Без мысли, без команды. Как отлаженный механизм. Шаг в сторону — не назад, а вбок, в его слепую зону. Захват вооруженной руки за запястье и локоть одновременно. Резкий поворот на себе. Упор своим коленом в его колено. И вот он, результат, как в учебнике: противник на мостовой, издающий хриплый стон. Нож отлетел в сторону, зазвенел о брусчатку. У противника, судя по неестественному углу и хрусту, который я скорее почувствовал, чем услышал, закрытый перелом обеих костей правого предплечья. Лучевой и локтевой. Что и требовалось показать.

Его подельники, даром, что моложе и, казалось бы, глупее, оказались умнее в главном — в искусстве самосохранения. Не закричали, не бросились на выручку. Они просто побросали свои мешки, и бросились назад, в тёмный переулок, растворяясь в ней за секунды.

Тут и Ваня с Васей выскочили из тени, инстинкт погони сработал. Пустились за ними.

— Стоять! — рявкнул я. — Стоять, говорю!

Они замерли, оглянулись — кому это я кричу, враги же уходят!

— Вам! Куда вы? А если у тех тоже ножи? Или того хуже?

— Но вы же… одного… — начал Вася, сбивчиво.

— Я — это другое дело, — отрезал я. — Я войну прошёл. А вы нет. Поняли? — Они кивнули, покорные. Я наклонился, подобрал нож.

— Что там, в мешках? — спросил я, кивая на брошенную поклажу.

Ваня и Вася, переключившись на простую задачу, подняли мешки, поднесли ко мне, под фонарь.

— Что принес нам Дед Мороз?

Распустили горловину, посмотрели. Второй мешок. Третий.

Во всех было одно и то же. Жестяные банки. Американская тушёнка,. «второй фронт». Откуда? Если из магазина… Но в той стороне нет магазина. Но есть ларек ОРСа леспромхоза. Хотя для ларька больно богато, но кто их, снабженцев, знает.

По июньскому указу, хищение социалистической собственности организованной преступной группой… От десяти до двадцати пяти лет. Расстрел временно отменили, но двадцать пять лет — это тоже смерть, только растянутая, по капле. В пятьдесят третьем, правда, будет амнистия, но об этом знаю один лишь я. И ещё доживи до пятьдесят третьего…

Я повернулся к главарю. Тот сидел на земле, придерживая сломанную руку, скрипел зубами от боли и злости.

— Ну, что, сдаёшься в плен, или как? — спросил я почти вежливо, легонько пнул его носком сапога.

Тот лишь матюкнулся, густо, сочно, с больной фантазией.

— Нет? Это зря, — вздохнул я. — Потому что если противник не выказал явной и недвусмысленной готовности к сдаче, его необходимо подавлять. Вплоть до полного уничтожения. — Я произнёс это назидательно, зачитывая главу школьного учебника будущего своим временным подчиненным, Ване и Васе. Те слушали, затаив дыхание.

Пнул уже не легонько. По сломанной руке. Он завопил на всю улицу, но никто почему-то не выглянул.

— Всё, хватит, твоя взяла, сдаюсь, — прошипел он, и в его глазах плескалась чистая, неразбавленная ненависть.

— Тогда вставай. Бери свой мешок. И пойдём. К дежурному. Там разберутся.

— У меня рука сломана! — взвыл он, уже не столько от боли, сколько от несправедливости.

Я наклонился к нему, чтобы он видел только моё лицо в полутени. Говорил тихо, но чётко.

— У тебя одна рука сломана. А другая — пока нет. Понял? Нести можешь.

Он посмотрел на меня, и что-то в его