на вечернюю смену, в «Карлушу». Помимо репетиций художественной самодеятельности я инициативно играл в вестибюле перед сеансом в двадцать ноль-ноль. Начальство только приветствовало мои старания: живая музыка поднимала статус заведения, создавала атмосферу. Вестибюль «Карлуши» был просторным, с высоким потолком, где клубился запах папиросного дыма, тройного одеколона и кофе из буфета. Играл я недолго, двадцать минут. Ровно столько, чтобы люди, сняв верхнюю одежду в гардеробе, не толпились у дверей в зал, а рассасывались по периметру, слушая музыку, поглядывая на афиши, покуривая.

Я изучал реакцию зубровцев. Они стояли, прислонившись к стенам, и их лица в этот момент были беззащитны. Они ждали фильм. И в этом ожидании под музыку с них сползала будничная шелуха — усталость, озабоченность, мелкие дрязги. Время от времени, раз в вечер, я исполнял хиты годов, еще не наступивших. «Yesterday», или вальс из «Ласкового и нежного зверя». Одну новинку за вечер, не больше. Приучаю понемножку. Как лекарство — каплями. И я видел, как у некоторых — обычно у молодежи — взгляд менялся, становился острым, любопытным. Они слышали будущее, и оно им нравилось.

А затем звенел третий звонок, зрители шли смотреть фильм, а я на репетицию. «Берёзка» ждала. Девушки уже разминались, и воздух в зале пахнет потом, пудрой и чем-то сладким — духами «Красная Москва».

Репетировали с душой. Борис Анатольевич хоть и хмурился «девочки, вы не брёвна носите, вы веселитесь на весеннем солнышке!», но видно было — это уже шлифовка. Основа была выучена, теперь он доводил детали до блеска. Ну, а потом предстояла полировка — Борис Анатольевич был перфекционистом, он мог заставить повторять один и тот же проход десяток раз, пока не добивался не просто синхронности, а той самой «невыносимой лёгкости бытия», которую видел в своих мечтах.

И девушки, и руководитель теперь смотрели на меня немножко по-другому, не так, как раньше. Не просто как на музыканта-аккомпаниатора. Слухи о том, как я поймал воровскую банду, росли и ширились, как дрожжевое тесто в тепле. Так часто бывает: если детали неизвестны, их додумывают, причём додумывают с размахом, достойным народного эпоса. И я в этих слухах творил чудеса: в одиночку расшвырял троих здоровых верзил, главному бандиту переломал руки-ноги, и спас от похищения не что-нибудь, а целую тысячу банок американской тушёнки — символ неслыханного богатства.

Я же, когда меня спрашивали, скромно отнекивался: не так всё было, ребята. Задержал воров патруль бригадмила, в составе трёх человек, ну да, я тоже был в нём. Противник, увидев нашу грозную силу, трусливо бежал, вожака, правда, удалось задержать — он споткнулся и неудачно упал, а потом, в милиции, он, поняв всю глубину проступка, сдал подельников. Почему сдал? Потому, что в милиции умеют спрашивать. Вежливо, но убедительно. Какая тысяча банок, вы что, с ума сошли? Кто может унести тысячу банок? Это же сколько центнеров! Семьдесят восемь, вот сколько их было. Семьдесят восемь банок, столько и занесли в протокол. Можете в милиции спросить. Ничего другого не знаю, живу чинно, благородно, играю на аккордеоне.

Но моя скромность лишь разжигала фантазии зубровцев. Тихий, скромный учитель — да он герой! Да он, наверное, из органов, под прикрытием! Да ещё Ваня с Васей, мои напарники по тому рейду, с упоением расписывали наши (в основном, разумеется, свои) подвиги, добавляя деталей, вроде стрельбы и погони на грузовике.

— Пусть, — мрачно резюмировал Громов. — Ворьё должно бояться и знать — пощады ворью нет, не было и не будет. А Соболев, конечно, молодец. Армейская выучка.

Но, что самое забавное, несмотря на эти героические слухи, девушки из «Берёзки» по-прежнему провожали меня после репетиции до дома. Только теперь в их взглядах, смехе, в том, как они задевали меня плечом, было не просто привычное кокетство. Было любопытство. Было желание разгадать загадку. Я представлялся им этаким лотерейным билетом с неплохими, очень неплохими шансами на удачу. Тихий музыкант, который может заломать бандита. Скромный парень, у которого вдруг обнаружились стальные кулаки и связи с милицией. Никто не хотел, чтобы выигрыш — какой бы он ни был — достался другой, вот и не прекращали игру в проводы. Шли по темнеющим улицам Зубровки, смеялись, пели, я нес «Хорнер» в футляре, как драгоценный, немного тяжёлый клад, и думал о том, как странно устроена жизнь. И как хорошо, что в ней есть музыка, которая всегда говорит правду, в отличие от людей.

Глава 15

Мысль о стройке под Зарькой застряла в сознании, как заноза под ногтем. Небольшая, почти неощутимая, но напоминающая о себе при каждом неосторожном движении. Казалось бы, стройка и стройка, так нет — мыслями я то и дело возвращался к военным на мотоцикле, «элеваторским», а уж от них и к самой Зарьке.

Я сидел за столом, передо мной лежала нотная тетрадь. Выполнял просьбу Бориса Анатольевича, я записывал «молдовеняску-сырбу». Ноты ложились на бумагу с обманчивой простотой. Они не передавали ни хрипа патефона, ни упругого сопротивления меха аккордеона, ни того напряженного блеска в глазах танцовщиц, когда ритм их подхватывал и нёс. Ноты были лишь схемой. Инструкцией, как он и просил. На случай, если со мной что-нибудь случится. Я поставил в конце фирменный штрих — небольшой, усложненный проигрыш, который придумал уже здесь, за столом. Лишнее доказательство, что схема может ожить только в руках живого человека. Или это была закладка, мелкая диверсия? Вставка, которая могла бы сбить с толку любого другого аккомпаниатора, кроме меня? Возможно.

Решив, что на сегодня довольно, решил лечь спать. Время к полуночи. Надев пижаму (тоже трофейную, шёлковую, с немыслимым для советского производства рисунком — крошечные грифоны на лиловом поле), я погасил свет. Но сон не шел. В комнате тепло, у нас вообще тепло, мы уже начали топить печь. Покой, уют, вроде бы всё в порядке. А сна нет. Он ходил по двору кругами, заглядывал в окно, но зайти никак не решался. Или не хотел, считал, что у него есть дела поважнее.

В голове, той самой, которая была теперь моим домом, а чаще — донжоном осажденной крепостью, крутились обрывки разных лент. Петр, выполнявший моё маленькое, но ответственное поручение. Матушка, скупающая в комиссионках трофейную одежду, зная, что надолго трофеев не хватит, к Новому году расхватают подчистую. Костюм, висевший в шкафу, как посланник другого мира. Девицы-красавицы со стальными мускулами и просьбами сыграть «про любовь». И мотоцикл. Всегда возвращался к мотоциклу. Цюндапп. Не «скорее всего», а именно он.