козырей. Брат Петр исполнил поручение с блеском. Чернозёмское отделение Союза писателей оценило тексты песен как патриотические, соответствующие духу времени, и порекомендовало их к публикации в областной газете «Коммуна» к празднику Тридцатилетия Великого Октября.

Чернозёмское отделение Союза Композиторов оценило музыку как патриотическую, соответствующую духу времени, и рекомендовало к включению в репертуар детских коллективов области.

Учёный совет педагогического института города Чернозёмска, рассмотрев вопрос, дал заключение, что народное творчество продолжает развиваться в правильном направлении, чему свидетельствует творчество конкретного школьного учителя.

И, наконец, отдел образования и культуры областного комитета Партии отметил, что в этих песнях нет ни слова о патриотизме, но они все — гимн патриотизму, нашей Великой Родине!

Против этого Василию Ивановичу возразить было нечего, да он и не хотел возражать.

Теперь я стою за кулисой, и тот разговор кажется давним, как сама война. До выхода пять минут. Дети выстроились в проходе, раскрасневшиеся, с бумажными гвоздиками в руках. Варвара Степановна суетливо поправляет банты девочкам. Юные учительницы переглядываются, бросая на меня быстрые взгляды.

Я делаю шаг вперед, к свету рампы. На груди тяжело и празднично. Петька Сидоров сглатывает, глядя на Золотую Звезду. Зина Кузнецова сжимает мою ладонь своей холодной, влажной ручонкой.

— Главное, — говорю я тихо, чтобы слышали только они. — Не петь слишком громко. Петь нужно сердцем.

Они не понимают, но кивают. Как все в этой стране.

Где-то в зале гаснет свет. Гул стихает. Сейчас распахнется занавес, и мы шагнем в этот ослепительный свет, где сидят лучшие из лучших, где пахнет «Шипром» и счастьем, и где никто не знает, чего на самом деле стоит этот белый верх и этот темный низ. И сколько жизней уместилось между ними.

— Пошли, — говорю я. — Споем для тех, кто остался.

И мы выходим на сцену. Петь новые песни. Премьерное исполнение.

Так и объявила ведущая:

— Детский хор Второй общеобразовательной школы-десятилетки впервые исполнит песню «Россия — Родина моя».

Но автора музыки и слов не назвала. Я попросил. Узнав, что песня одобрена на самом верху, организаторы не возражали. Скромность украшает.

Дети постарались, и публика приняла если не восторженно, то благосклонно. Мелодия приятная, слова душевные: «Когда иду по чернозёму, где пахнет мятою трава, природа шепчет мне с любовью свои заветные слова».

Я слушаю их со стороны, из-за кулисы, и в голову лезет странная мысль: а ведь Вано Мурадели, наверное, сейчас сидит где-то в Москве, пьет чай и даже не подозревает, что его мелодия, которую он напишет через несколько лет, звучит сейчас в провинциальном городке Зуброве, в «Карлуше», перед ударниками и передовиками. И Владимир Харитонов тоже не знает, что его ненаписанные стихи поют дети в белых рубашках с бумажными гвоздиками.

Стыдно красть? Ничуть. Солдатская смекалка, только и всего. Всё для общего дела. А Вано Мурадели и Владимир Харитонов напишут что-нибудь другое, ещё лучше. Таланты-то великие. У них и мелодий, и стихов много. А у нас? У нас — хор, ответственное задание, и директор, который смотрит соколом.

Я вспоминаю, как на фронте мы заимствовали где только могли всё, что могло пригодиться. И никто не называл это воровством. Военная необходимость. Так и тут — мирная необходимость.

Нам аплодировали.

Ладоши хлопают ровно, ритмично, как на партсобрании, когда нужно показать единодушие. Но я слышу в этом хлопанье что-то ещё. Хлоп-хлоп-хлоп. Спасибо, товарищи.

И мы сразу спели вторую:

«Сестренка Наташка теперь первоклашка, согрета любимой страной, и знает об этом вся улица наша, и знает об этом наш Сталин родной!»

Последнюю строчку написал Петр, для верности. Попробовали бы после этого не утвердить песню!

Тут уже аплодисменты были громче. И даже пара выкриков «ура» из задних рядов, где сидели, судя по одежде, попроще — может, с завода, может, с фабрики «Снежинка» делегация. Им понравилось. Им всегда нравится, когда про Сталина. Им нравится, когда все просто и ясно: сестренка Наташка — первоклашка, страна ее любит, Сталин знает. Круг замкнулся. Можно жить спокойно.

А настоящие авторы? Не обделил ли я их? Вопрос интересный.

Я думаю об этом, пока дети кланяются, пока Варвара Степановна вытирает платочком глаза (растрогалась, старая), пока юные учительницы переглядываются и кивают: справились, мол, задание выполнили.

Вопрос интересный, но праздный. Если бы Пушкин в двенадцать лет прочитал «Руслана и Людмилу», как бы повлияло это на его творчество, на его жизненный путь?

Андрюша, не знает. А Павлу Первому до этого и дела нет, парадоксы времени его не интересуют.

За кулисами дети дали волю чувствам. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то просто скакал на одной ножке, а кто-то даже заплакал, то ли от счастья, что всё закончилось, то ли напряжение искало выход.

Петька Сидоров, главный хулиган, подошел ко мне и спросил шепотом, косясь на Звезду Героя:

— А вы правда фашистов убивали?

Я посмотрел на него. Мальчишка, лет десяти, конопатый, с вечно разбитыми коленками и въевшейся в пальцы грязью. Смотрит с надеждой. Ждет подвига. Ждет сказки.

— Правда, — говорю. — Но это не самое главное.

— А что главное?

— Главное — остаться человеком, Петя. Чтобы после того, как убьешь, мог петь песни с чистой совестью.

Он не понял. Кивнул и убежал к Зинке, которая все ещё всхлипывала в углу. Ничего, поймет потом. Или не поймет. Может, и к лучшему.

Учительницы тоже радовались. Выполнили ответственное задание. Справились. Одна из них, посмелее, Вера, то есть Вера Петровна, даже поцеловала меня. В щёку. От избытка товарищеских чувств, как, мило покраснев, объяснила она.

Учительницы, одевшись и убедившись, что дети надели каждый своё, не перепутали, повели детишек на выход. Оставаться здесь им не полагалось.

Я проводил их до парадного подъезда. Там, у крыльца, детишек ждали мамы — во внутрь заходить им тоже не полагалось. Но одно то, что дети выступают перед знатными людьми, наполняло их сердца гордостью и радостью — в таком тоне напишут в местной газетке.

Или не напишут.

Увидев меня, мамы заулыбались.

— Спасибо вам, Павел Мефодьевич! Мой-то, Петька, совсем от рук отбился, а тут — поете, смотрите, выступает! Прямо гордость берет! — сказала одна.

— Петька молодец, — сказал я. — Хорошо пел.

— А вы с наградами-то… — Она запнулась, глядя на Звезду. — Герой, выходит?

— Выходит, — кивнул я.

Она перекрестилась быстрым, почти незаметным движением. Чтобы никто не увидел. Но я увидел.

Они, мамы, благодарили меня, будто я невесть что сделал для детей — вывел