У Павла Первого, прежнего хозяина мозговых извилин, был приятель, механик. Они как-то ночью разбирали такой, найденный в овраге под Прохоровкой. Павел Первый, с его цепкой памятью на всё, отчетливо помнил форму бензобака, изгиб рамы, характерный звук клапанов. Этот звук не давал покоя.

Совпадение? В городе, где половина техники на ходу была либо лендлизовской, либо трофейной? Вполне. Но совпадения, как любил говаривать тот самый пражский мистагог, суть шифры, которые Вселенная ленится как следует закодировать.

И элеватор. Слово это было правильным, советским, хозяйственным. Оно не вызывало подозрений. Оно должно успокаивать. Но в том-то и дело, что слишком уж хорошо укладывалось в картину мира. Как и история с расселением деревни «по приказу». Я слишком хорошо знал — или голова моя слишком хорошо знала — как работает система. Она не терпит пустоты. Если что-то исчезает с карты, что-то другое, более важное для текущего момента, должно это место занять. И это «что-то» редко бывает зернохранилищем в глуши.

В школе, я пытался выведать что-нибудь у коллег. Осторожно, между делом.

— Слышал, под Зарькой теперь элеватор строят, — сказал я Сидорчуку, учителю биологии и географии, человеку с лицом, похожим на рельефную карту Среднерусской возвышенности. — Интересно, урожаи в тех колхозах так выросли?

Сидорчук хмыкнул:

— Какие урожаи, Павел Мефодьевич. Почвы там супесчаные, подзолистые. Картошка и та сам-три радует. Элеватор… Может, и строят. Наше начальство любит строить. Где надо и где не надо. А Зарьку, между прочим, Степняк-Кравчинский описал в «Мужицкой России». Место историческое. Теперь, поди, и следов не осталось.

Больше он ничего не сказал, но его слова — «где надо и где не надо» — прозвучали в учительской. Это был первый флажок, воткнутый в карту моего беспокойства.

Второй флажок появился к обеду. Я шёл домой после занятий со сводным хором моих учеников, чьи голоса звенели, как стеклянные шарики, и никак не хотели сливаться в стройное «Сестрёнка Наташка теперь первоклашка». На углу, у гастронома, где выстраивалась вечная очередь за чем-нибудь съестным, я увидел его. Тот самый мотоцикл. Цюндапп. Он стоял у фонарного столб, как конь у походной коновязи. Рядом, покуривая и громко смеясь, стояли двое из давешней троицы. Те самые, в офицерских шинелях, но без погон — видимо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Или потому, что погоны их принадлежали к ведомству, где публичность не приветствовалась.

Я замедлил шаг. Притворился, что разглядываю витрину гастронома, где красовалась пирамиды из банок с крабами (пустых, для антуража), пятилитровая бутылка «Столичной» (муляж), и весёлая розовая колбаса из папье-маше. Но краем глаза наблюдал.

Они были молоды, уверены в себе. Их смех был слишком громким для этого тихого места, их жесты — слишком размашистыми. Они не были похожи на обычных конвойных, обозленных на судьбу и военнопленных. Они выглядели как хозяева положения. Один из них, высокий, с аккуратно подстриженными висками, что было редкостью в Зуброве, ловил на себе взгляды женщин в очереди. Очередь такая, что в магазине не помещалась, и выползала на улицу длинным хвостом. Он не заигрывал, а просто показывал недоступную им уверенность. Люди в очереди смотрели на них с привычной смесью страха, зависти и отторжения. Эти двое были здесь чужаками, но чужаками особого рода — с мандатом, дающим право на эту чужеродность.

Вдруг высокий офицер повернул голову и встретился со мной взглядом. Взгляд был быстрым, оценивающим, как луч карманного фонарика при обыске в подвале. Он скользнул по моему лицу, по моему плащу, и на мгновение задержался. Не с интересом, а с холодной профессиональной регистрацией объекта. Затем он так же легко отвел глаза, сказал что-то на ухо напарнику, и они оба коротко рассмеялись. Не обо мне. Просто так. Но мне стало холодно. Этот взгляд видел не учителя пения. Он видел молодого мужчину в слишком хорошей для этого города одежде. Возможную аномалию. Возможную проблему. Возможную добычу.

Я пошёл дальше, спиной чувствуя их присутствие. «Все взоры только на меня» — едкая строчка зазвучала в голове с новой силой. Я слишком выделялся. Костюмы, плащ, манера держаться — все это, должно быть, резало глаз. В мире, где ватник был не только предпочтителен, но и безопасен, я разгуливал в заграничных нарядах, как попугай среди воробьев и ворон. Идеальная мишень — и для грабителей, которые после моего подвига вряд ли будут связываться, тем более среди бела дня, и для куда более опасного внимания органов. Органы-то у нас многоглавые, как сказочные Горынычи, есть о трёх головах, есть о шести, а есть и о двенадцати. И порой между ними идет нешуточная борьба.

Дома меня ждало письмо. От Петра. Конверт был шершавый, казенный, марка со Спасской башней Кремля. Петр писал скупо, как и полагается человеку занятому, каждый час которого отдан науке и образованию. Справлялся о здоровье родителей. Сказал, что моё поручение выполняет, надеется на положительный результат в ближайшее время. И вдруг: «Будь осторожен. Не задавай вопросов.»

Письмо я сжёг в пепельнице, растирая черный пепел пальцами до состояния пыли. «Не задавай вопросов». Мудрый совет брата, который прекрасно научился жить в этой системе. Но вопрос уже был задан. Не мной даже, а обстоятельствами. И он требовал ответа.

Что же там, на месте Зарьки? Радиолокационная станция? Ракетная база? Химический завод? Варианты, почерпнутые из обрывочных знаний о грядущем «холодном» противостоянии, проносились в голове. Каждый был хуже предыдущего. Каждый превращал тихую, забытую богом Зарьку в потенциальную цель на картах вероятного противника. А меня, Павла Мефодьевича, учителя пения с немецким аккордеоном и памятью, в которой тесно уживались довоенные стишки из «Крокодила» и обрывки знаний о будущем, — в кого превращали меня?

В потенциального свидетеля. В случайного обладателя опасной информации. В человека, который, сам того не желая, может привлечь внимание людей, чьи полномочия простираются далеко за рамки Зубровского отдела народного образования.

На репетицию «Березки» я пришёл с ощущением скаковой лошади, которую вдруг впрягли в ломовую телегу. Я снова был в сером костюме, но теперь он казался мне не доспехами, а маскарадным нарядом. Костюмом шута на пиру у новых властителей мира, где танцы были лишь ширмой для иных, куда более вычурных па.

Борис Анатольевич встретил меня кивком, принял ноты, бегло просмотрел и сунул в папку без комментариев. Он был сосредоточен, хмур. Девушки вели себя тише обычного. Оля, та самая, лишь мельком улыбнулась мне. В зале витало напряжение, не связанное с танцами.

Хотя танцевали они совсем хорошо, впору хоть в Москву. Впрочем, я