не кулаком даже, а Духом. Я бил и при этом лепил перед ударом плотную подушку чистого Духа. И она впечатывалась не в мясо, а в саму энергетическую структуру тела, в Вены, по которым у них тек Дух.

Удар такой бил не в точку, а во всю сеть, и боль от него была дикая, выворачивающая, ни на что не похожая, потому что болела не плоть, а энергетическая структура. А вот повреждений не было никаких, и если не переборщить, то теоретически такой прием даже ускорял развитие Вен и Сердца, стимулируя их таким образом.

Гриша полез первым. Размахнулся широко, со всей злости. Я пропустил его кулак мимо плеча, а в ответ положил ему подушку под ребра. Его согнуло пополам, выбило дыхание, и он осел на землю, хватая воздух ртом, с круглыми от боли глазами, не понимая, откуда столько агонии, если по нему вроде и не врезали толком.

Но он поднялся. Снова пошел, снова получил, снова сел. И снова встал.

Площадка быстро превратилась в кашу. Часть бросилась на меня кучей, думая задавить числом, и я гонял их, проходя сквозь толпу, как сквозь воду, раздавая эти выворачивающие тычки направо и налево, валя по двое, по трое за проход.

Часть, наоборот, кинулась врассыпную вдоль забора, и я ловил их у стенки, потому что бежать им было некуда. Нина встала против меня всерьез, со своим почти пиковым Сердцем, держала стойку, пыталась читать мои движения и отвечать.

Я отвесил ей ровно столько же, сколько всем, без скидки на то, что она держится дольше прочих. Это длилось долго. Полчаса, может минут сорок. Я не считал.

Работал методично, проход за проходом, пока стоящих становилось все меньше. Боль складывалась в них слоями, реальная мешалась с той, что приходила от бессилия, от того, что выхода нет, что их противник не устает и не отстает, а просто ходит и бьет, и поделать с ним нельзя ничего.

Кто-то под конец уже не вставал не оттого, что не мог, а оттого, что сломался внутри. Я доводил каждого до этой черты и шел к следующему. И когда последний осел в пыль и не поднялся, я сел на корточки посреди этого поля и стал ждать.

Перегруз в их Венах был силен, но никакого настоящего вреда подушка не нанесла. Минут через пятнадцать сбитая энергия начала сама выравниваться, разгоняться по каналам, искать новый покой.

Перекошенные болью лица понемногу разглаживались. Приподнялся на локте Гриша, ощупал бок, непонимающе уставился на свою же ладонь. За ним зашевелились другие.

Боль уходила из них, оставляя только звон в теле и совершенно ошалелые глаза. Минут через двадцать поднялись все. Целые, без единой царапины. И оттого, кажется, перепуганные сильнее, чем если бы я переломал им кости.

Назад в казарму шли молча. Тихо и оглушенно. Они еще не осознали то, что с ними сейчас произошло. Я шел последним.

В дверях остановил их.

— Запоминайте, — сказал в эту тишину. — У меня свои тренировки, кузня, свои дела, я не нянька. И с вами будет ровно то, что было сегодня. Вас будут бить. Вам будет больно и обидно. Так вот: терпите эту боль и бейте в ответ. Несмотря ни на что. Станьте сильнее вместе со мной, чтобы не осталось никого, кто посмеет к нам лезть. Времени у нас на это много, если задуматься. Годы.

* * *

Песок подо мной был горячим даже там, куда не доставало солнце. Я лежал, закрыв глаза, и слушал, как Красный океан с тяжелой ленцой накатывает на берег за грядой.

Гряда отрезала эту полоску от побережья перед форпостом, и сюда не доходил ни гул живущих людей, ни перекличка с постов. Только ближняя вода, шуршащая по белому песку.

Секира торчала рядом, всаженная в песок. Я лежал, раскинув руки, обсыхая после купания. Левая кисть тянула чуть меньше обычного: тепло размягчало зажатость в суставах и связках, что осталась от черного пламени и никак не хотела проходить, хотя прошло уже два с лишним года.

Выходной случался у меня едва ли раз в месяц, а такой, чтобы никто не дергал, и того реже. Я давно перестал ловить вину в ничегонеделаньи. Тело требовало своего, отдых был такой же работой, как утяжелители и спарринги, и сейчас я лежал, отдавал себя жару и не торопил время, потому что знал: спокойного будет мало. Скоро приедет новый набор, а с ним и перемены. Тихий день перед ними стоило прожить целиком, до последней капли.

Камешки заскрипели на тропе, что сбегала с гряды через расщелину.

— Так и знал, что ты тут, — сказал Миша. — Подъем, Саш. Приехали. И не только те, кого ты ждал.

Я открыл глаза. Миша стоял надо мной, в легкой рубахе с темными от пота пятнами, и щурился на воду. За два года он почти не изменился, только загорел даже пуще моего, так как был темноволосым. Но лицо у него было все то же — совершенно обыкновенное, только теперь с тонким белым шрамом через бровь и парой отметин на скуле.

— Кто еще? — спросил я.

— Сюрприз, — добавил он. — Пойдем, сам увидишь.

Я сел, потом поднялся, и моя тень закрыла его от солнца. В отличие от него я вырос за эти два года очень неслабо: перерос его на полторы головы, налился весом и мышцей. Кожа потемнела до ровного загара, а поверх нее тут и там белели рубцы, рытвины, разрывы и проколы, мелкие и крупные — память о почти безостановочных боях. Выдернул секиру из песка и положил на плечо.

Хотя я и спросил его, на самом деле сюрприза не было. Я почувствовал его еще вчера к вечеру, по тонкой теплой нити в затылке, что молчала два с половиной года и вдруг ожила — далекая, но ясная. Не стал об этом говорить ни тогда, ни сейчас, потому что Мише хотелось удивить, и отнимать у него это было ни к чему.

Прошло два с половиной года.

Я повторил это про себя, оделся и отправился следом за Мишей вверх по расщелине. Мы поднялись на гряду, и форпост открылся моему взору: серый камень стен, рыжие крыши казарм, плац, дымы над кузней, а дальше, за стеной, — бескрайняя рябь Красного океана до самого горизонта.

Дорога была покрыта клубами пыли и песка, поднятых только что подъехавшим к стенам караваном экипажей с новым набором. Уже