пристройке для доспехов стоял ящик. Длинный, окованный по углам, со знаком моего клана на крышке. Я поднял крышку.

Внутри в промасленной холстине лежала моя броня.

Я узнал ее не сразу. Прежний доспех был сплошь из белых чешуек — имитация змеиной шкуры. Этот был другой. Чешуя осталась, но не везде: она шла теперь по плечам, по нагрудной части и местами вдоль ребер. Но между этими островками легли гладкие металлические пластины темнее тоном, пригнанные одна к одной так плотно, что зазора было не разглядеть. Я провел пальцами по шву, где чешуя переходила в пластину, и не нащупал перехода, только ровную смену материала.

Под холстиной нашлась записка, сложенная вчетверо, на плотной бумаге с тиснением столичной Академии. Почерк писавшего мне ректора был ровный, и словами он не разбрасывался.

Объяснил, что левая часть доспеха была повреждена слишком сильно и того материала, что от нее остался, не хватило бы на полноценное восстановление. Потому ее перебрали заново, рассредоточив чешую по всему доспеху и часть переплавив в эти пластины, в которых помимо металла чешуек был добавлен более прочный металл, отчего качество вышло даже больше прежнего.

Броню я достал не только для того, чтобы просто поглядеть. Броню надо было снести в кузню и зарегистрировать, как у всех, потому что местная мастерская дорабатывала каждый доспех индивидуально. А раз уж я пару дней назад освоил «Горн и тигель», была у меня и вторая причина туда наведаться.

Кузня встретила жаром и грохотом, не утихавшими даже в вечернее время. Внутри все было, как я запомнил с первого раза: тот же огромный закопченный цех под высокой крышей, та же дышащая глыба у дальней стены, гнавшая воздух в горны, тот же мерный ход молотов, разогнанных Духом, и тот же дух окалины, раскаленного камня и горелой кости, от которого у меня почему-то всегда теплело под ребрами. Возвращаться сюда оказалось будто бы даже приятнее, чем приходить впервые.

Старший кузнец, тот же, с которым я разговаривал в прошлый раз, выслушал меня, не отрываясь от работы, кивнул на регистрацию доспеха, как на дело привычное, а потом, когда я заикнулся про помощь, прищурился.

— «Горн и тигель», говоришь, освоил? — переспросил он. — Ну, покажи. Вон слиток. Нагрей мне его ровно до пятисот, без перекала. Сможешь — поговорим дальше.

Слиток лежал на наковальне, темный и холодный. Я поднес ладонь, пустил в него пламя и стал постепенно повышать жар. Греть до точной меры было совсем не то же, что просто жечь. Я повел жар вдоль слитка, чувствуя металл изнутри, как он отзывается, как наливается цветом сначала по краям, потом весь, и довел до цвета спелой вишни. Вышло не сразу и не без труда, но результат я взял и удержал.

Кузнец оглядел металл, потом коротко кивнул.

— Сойдет, — сказал он. — Зачет. Условие такое. Тренировка у тебя до восьми, у нас работа до десяти. Вот в эти два часа, с восьми до десяти, приходи, если хочешь. Будешь делать что скажут, без разговоров. Понял?

— Могу сейчас, — сказал я. — Час у меня есть.

Он хмыкнул, будто не ждал, что я ухвачусь так сразу, и махнул рукой вглубь цеха.

Час этот пролетел незаметно. Работа оказалась вовсе не про одно пламя. Меня поставили туда, где нужны были руки. Я держал заготовки, пока подмастерье бил по ним молотом. Подавал металл и относил готовое. Гнал своим пламенем жар в малый горн, где доводили мелкие детали и где дыхания большой глыбы не хватало. Я бегал за тем и за этим, и, по сути, был мальчиком на побегушках, самым младшим в цеху. Но мне было все равно. Я сам напросился, и я был рад.

Между делом я смотрел. Как главный кузнец брал кривой черный коготь длиной в локоть и вваривал его в кромку чьего-то наруча так, что коготь становился частью брони.

Как другой, помоложе, плющил полосу рыжего с прозеленью панциря, и она под молотом не трескалась, а выминалась и гнулась. Я ловил, как идет жар, как ложится сила удара, как материал отвечает на воздействия, и Око запоминало само, без всякого моего усилия, складывая в себя движение за движением.

И где-то посреди этого, держа на весу раскаленную заготовку и глядя, как из бесформенного куска под чужими руками проступает вещь, я поймал себя на простой и спокойной мысли, что выбрал именно кузнечное дело верно. Что это мне по-настоящему близко.

Через час вернулся в казарму, пропахший дымом и сталью, и уснул, прежде чем голова легла на подушку.

* * *

Прошла еще пара дней. С утра тренировки и спарринги, к восьми короткий сбор в казарме, кузня, потом тренировки с Мишей. Дни на форпосте текли быстро, потому что были заполнены до краев, и я почти перестал замечать, как одно перетекает в другое.

Но на третий вечер я вошел в казарму, как всегда, и сразу понял, что что-то не так.

Ребята стояли и сидели как обычно, но в воздухе была другая тишина. Не та, усталая, после работы, а вязкая, в которой все ждут, кто заговорит первым. Я обвел казарму взглядом, и взгляд сам остановился там, где надо.

Четверо. Нет, пятеро. Один сидел на краю койки, привалившись к стене, и держался за бок. У другого в пол-лица расплылся свежий лиловый кровоподтек, и губа была разбита. Третий стоял, но стоял косо, перенеся вес на одну ногу. У четвертого ссадина шла через всю скулу, у пятого опухло и не открывалось до конца веко. Их били не один раз, не случайно.

Я прошел на середину казармы и остановился.

— Что случилось? — спросил я.

Пауза.

— Мы снаряды таскали, — сказал тот, что держался за бок.

Говорил он тихо, бережно, чтобы не тревожить ребра. Звали его, кажется, Гриша, мильский, лет двадцати пяти.

— К пушкам, на линию пляжа. К каждой надо подвозить заряды и запчасти. Всего было нас человек сто пятьдесят.

Бойцов снабжения форпоста я за две недели нагляделся достаточно. Все минимум на Сердце, крепкие телом мужики. У некоторых был уровень Кругов, но полноценные Круги в снабжении не задерживались. Так что по большей части это были не полноценные, а так называемые квази-Круги: когда прорыв был насильным через особый эликсир, и шансов на дальнейший рост уже не оставалось никаких.

— Кто-то из наших уронил железяку. Деталь от лафета. На ногу одному ихнему. — Гриша поднял глаза,