марево постепенно растворилось, передний ряд просто опустил оружие без криков и без торжества, будто закончил смену на заводе.

Пару раненых увели сразу, но травмы были легкие. Остальные разбрелись по песку между тушами. У каждого бойца, как я сейчас заметил, на поясе висело свое клеймо — небольшое, на короткой рукояти, с личным знаком на торце.

Боец подходил к убитой им твари, наливал в клеймо Дух и прижимал его к шкуре или панцирю, отчего над тушей вспухал смрадный дым горелого. Знак оставался на Звере намертво.

Дальше тушу заберут сборщики, подогнав к берегу широкие духовные подъемники, и по клейму считают, кто что добыл, чтобы потом каждому в кузню пошел его материал и его учет заслуг.

— А ваши клейма, — сказал Хвостиков, поймав, как мы с Мишей смотрим на эту работу, — будут через пару месяцев. Когда заслужите. Пока за вами числить нечего.

Он не вкладывал в это ни насмешки, ни поблажки, просто говорил как есть.

В форпост мы вернулись в девятом часу, и день, сбитый этим выходом, поехал дальше. Час с лишним ушел на Зверей, тренировка по расписанию никуда не делась, но времени на нее осталось меньше прежнего.

С другой стороны, утомление после боя, даже несмотря на его рядовой характер, было вполне сравнимо с тренировкой. Так что разочарования сокращенной тренировкой не было ни у бойцов, ни у Хвостикова.

В пару мне поставили парня Третьего Круга, и я узнал его. Он был из той вчерашней компании, что вечером пришла на площадку вместе с подпаленным мной Петром.

Самого Петра, кстати, уже подлечили, но лицо его все еще было забинтовано по большей части, что выглядело довольно забавно. При Хвостикове он никак не показывал неприязнь ко мне, но то и дело косился недобро, чего я не мог не замечать.

Наш бой с парнем вышел довольно обыденным. Он был хорош для своего Круга, двигался чисто, оружием владел грамотно. Но даже одной правой я вел этот бой от начала и до конца.

Я не давил и не лез на рожон, мне это было не нужно. Просто встречал его удары плоскостью лезвия и двигался так, что ему оставалось только отступать. Пару раз и вовсе обозначил касание там, где в настоящем бою развалил бы его пополам.

Холодок в его взгляде от этого не растаял, но к нему примешалось нечто другое, осторожное и почти уважительное. Когда Хвостиков остановил спарринг, парень коротко мотнул мне головой, я кивнул в ответ, и мы разошлись по своим местам.

Дальше день пошел своим чередом. В девять был завтрак и сразу за ним отработка построений на плацу — долгая, под счет, где новичков вроде нас вели отдельно. Над нами поставили одного из Пятых Кругов, и он показывал, где и как в строю нужно двигаться, чтобы все подразделение и мы вместе с ним работали как единый механизм.

Потом короткий перерыв в полчаса, в который я сел в тени у стены с «Горном и тиглем». Большого таланта к стихии у меня не было никогда — все эти годы я брал не родством с огнем, а восприятием и контролем Оком.

Но у Ока был предел. И «Горн и тигель» как раз за этот предел выходили. Для того чтобы научиться настолько тонко контролировать пламя, нужно было что-то большее, чем просто особая формация Духа в голове.

Впрочем, Око и тут могло помочь: с пониманием «Горна и тигля». Старший кузнец сказал «увидимся через месяц», но я был уверен, что освою это руководство куда быстрее.

Когда перерыв кончился, тренировки продолжились. Отработки магии, снова силовая, снова спарринги. Обед, ужин, еще пара перерывов. Все это шло без передышки, час за часом, и к концу я взмок насквозь и устал, но это была приятная, честная и чистая усталость.

Часам к восьми, когда в небе над форпостом уже почти установилась теплая черная ночь и со стены тянуло остывающим морем, первый день службы окончился. А потом начался второй, после него — третий, потом четвертый, пятый, шестой…

* * *

Две недели форпост усваивал нас, и я, на самом деле, был совсем не против этого. Дни сошлись в одни длиннющие сутки, разбитые сиренами раз в один-два дня, когда море выплевывало на прибрежную линию очередную волну тварей.

Соленый воздух стоял над казармами, и я привык к нему, как к шуму прибоя. Тело Практика держало этот зной легче, чем держали его Маги вокруг.

Раз в три-четыре дня нас гоняли в мясницкую — под длинный навес у внутренней стены, где разделывали сданные туши. Там пахло железом и горелой шкурой. Нас водили вдоль распластанных Зверей, тыкали ножом, показывая, куда и как бить, чтобы тварь легла с одного удара. На других учениях отрабатывали обращение с духовными пушками, так как стрелять из них должны были уметь все. На третьих мы занимались изучением того, как обращаться с травмами, наносимыми разными видами Зверей и их врожденных стихий. В общем, интересно было.

Вечером четырнадцатого дня у нас образовался редкий пустой час. Мы с Мишей ушли на дальнюю спарринговую площадку. Для начала сговорились без оружия и вполсилы, чтобы размяться, а не покалечиться.

Миша двинулся первым. Под его ногой с сухим скрежетом выросла кристальная ступень, он толкнулся от нее и ушел вбок рывком, и в ту же секунду в воздухе передо мной встала короткая гладкая стенка, отрезая мне взгляд.

Я обошел ее плечом и достал туда, где он должен был возникнуть — Око подсказало мне его линию верно. Только линий было две. Он бросил вперед кристальный отблеск, ложную тень своего хода, а сам ушел в другую сторону, и ладонь его легла мне на ребра раньше, чем я успел развернуться.

Касание он обозначил мягко, без вложенной силы, и отступил на шаг.

— Засчитано, командир, — сказал ровно. — Наконец-то.

Я опустил руки. Он провел меня чисто, и финт был хорош. С самой столицы он у меня не выигрывал ни разу, а тут выиграл, и отрицать было глупо.

— Засчитано, — кивнул я.

Гордыни, однако, в нем не появилось ни на грош. Он понимал: я младше его и имел более низкий Круг, при этом мы бились вровень.

— За эти две недели я подрался больше, чем за все весенние выезды в Академии, — сказал он, разминая кисть. — Ты, кстати, двигаешься очень похоже на Зверей. Так что ловить тебя становится с каждым разом