голову мотнуло вбок. Отдача от удара прошла по всей моей руке до самого плеча.

Он тут же ответил, перехватил мою бьющую руку у локтя, потянул вниз и в сторону, выводя меня из стойки. Я не дал себя вывести, ввалился в него плечом, всем добытым через Ядро весом, и горящей второй рукой пробил снизу в живот, под ребра.

Петр крякнул, но тут же перестал беречься. Понял, что иначе меня не достать, и пошел в захват сквозь жар. Его ладони легли мне на плечи, обхватили, сжали, и я ощутил эту силу разом.

Попытался вырваться, но не рассчитал немного дистанцию, и это оказалось фатально. Он перехватил меня поперек, поймал левую руку в перчатке и завел ее мне за спину, выкручивая в плече и в локте.

— Сдавайся, — хрипло сказал мне в ухо сквозь дым. — Иначе руку сломаю!

Сдаваться я не стал. Вместо ответа перевел весь Дух из Ядра в Кольцо, и огонь вспыхнул вокруг нас почти вдвое ярче. Боль в руке была мне сейчас не указом. Я держал ее за стиснутыми зубами и гнал жар дальше.

Да, я мог проиграть и изначально не рассчитывал на гарантированную победу против Четвертого Круга, закаленного годами службы. Но я должен был продемонстрировать не победу, а то, что со мной в принципе не стоит связываться. Что, даже одолев меня, ты не уйдешь целым и сам своей победе не будешь рад.

Петр зарычал, мотнул головой, пытаясь заблокировать своим Духом пламя. Но на таком расстоянии и при такой длительности воздействия это было уже невозможно.

Однако вместо того чтобы бросить мою руку, он дожал ее. Резко, всем телом. В локте хрустнуло, и левую руку отрезало волной тошной, белой боли.

Я не закричал. Свело скулы, в глазах потемнело по краям, но крик я удержал в себе, проглотил его. У меня, у Практика, она срастется за несколько дней. Так что это было неважно, и я лишь усилил давление пламени.

Нас растащили. Его товарищи оторвали его от меня, меня придержал подоспевший Миша.

Отдышавшись, я встал ровно, прижимая левую к боку. Петр, тяжело хрипя, отмахнулся от рук товарищей. Штаны ему я почти полностью спалил, и фактически он остался голым: все тело было обожжено, половина лица и вовсе пошла волдырями, брови и часть волос просто исчезли, оставив после себя только характерный горький запах.

— Сумасшедший, — выговорил он сквозь обожженные губы. Слово вышло шепелявое, через щербину и через боль. — Ты же проиграл! Почему продолжал использовать магию?

— Я помню, как ты сам сказал, что проигрыш — это либо отключка, либо когда уложили на лопатки. Ни того, ни другого не было, — выдавил я.

Это была такая же очевидная правда, как-то, что, по совести, победа была за ним. Но победа лишь в спарринге. Морально преимущество явно осталось за мной.

Они замолчали, не решившись спорить. Петра увели под руки к лазарету. Меня туда же повел Миша, уже не особо торопясь, да еще таща мою секиру.

Целитель осмотрел мой локоть, прощупал, сказал, что излом чистый, без смещения, пролечил Духом и наложил гипс от запястья до плеча, обмазав сперва кисть и предплечье чем-то холодным и вяжущим. Обмазка эта стянула кожу, и под ней рука занемела.

Петром на соседней лежанке занимались двое, и работы у них было куда больше. Петр молчал, стойко выдерживая боль от ожогов и процедур, только хмуро поглядывал на меня.

Целитель дал мне косынку под руку, и мы с Мишей пошли в казарму. Дорогой молчали. Вечер совсем остыл, с моря тянуло ровно и прохладно, и я шел, наслаждаясь этой прохладой.

В казарме мы приняли душ, разделись и легли. Я кое-как улегся, пристроив руку поверх одеяла. Какое-то время в темноте было слышно только море.

— Ну ты и отбитый, — сказал вдруг Миша в потолок.

В его голосе не было ни укора, ни смеха.

— Иначе нельзя, — сказал я. — Мне нужно марку держать.

Миша помолчал.

— Видать, и мне теперь надо тебе под стать быть, — сказал он. — Чтоб не отставать.

Я не ответил, отвечать было нечего, да и сон уже подступал — тяжелый после такого насыщенного дня. Море за стеной шелестело о берег, и под этот шум я и провалился в сон, лишь напоследок усмехнувшись.

* * *

Разбудил меня не свет и не море, а резкий дерганый звук под самым потолком казармы: в две ноты, вверх и вниз, какой издает сигнальный рожок. Я вскинулся на койке прежде, чем успел проснуться.

Голова после сна была мутная, тело ныло, не успев восстановиться после боя с Петром. Я моргнул, разгоняя сон, и только тогда увидел, что в казарме мы с Мишей уже не одни.

По центру стоял человек. За пятьдесят, высокий и крепкий. Духом от него фонило очень мощно, это явно был Шестой Круг. Почти пик силы форпоста, не считая Ольгу Петровну.

Большая русая борода, тронутая на скулах сединой, каштановые волосы, остриженные коротко, по-военному, серая с темным форма, застегнутая под горло и ладно сидящая на широких плечах. За его спиной, на полшага позади, переминался парень помоложе, держа две сложенные стопки такой же формы и косясь то на нас, то на спину старшего, словно не зная, можно ли ему уже их куда-то деть.

— Подъем. Стройся, — сказал мужчина приказным тоном еще до того, как мы полностью пришли в себя.

Миша уже стоял у своей койки, выпрямившись и вытянув руки по швам, и я тоже встал ровно, прижав гипс к боку.

— Здравия желаю, бойцы, — сказал он. — Я командир вашего подразделения, капитан Игнат Хвостиков.

Я невольно улыбнулся.

Вышло само, прежде чем понял, что делаю. На фоне всего, что навалилось на меня за последние недели, это было почти непреодолимо. Капитан Хвостиков. А мы с Мишей, получается, Хвостики?

— Что смешного? — спросил он резко, явно прекрасно понимая, что именно тут смешно.

— Ничего, — сказал я. — Прошу прощения.

Он подержал на мне взгляд еще секунду, решая, не дерзость ли это, и решил, видно, пока отложить.

— Ваша форма, — он мотнул бородой за плечо, и парень с готовностью шагнул вперед, сунув каждому из нас по стопке, — одевайтесь. Три минуты.

Стопка легла мне на здоровую руку. Ткань была тонкая и легкая, специально под местную жару, что было прекрасно. Миша справился первым и встал