и в них вспыхнула злость. — Случайно вышло, руки от работы не держат к концу дня-то. Мы извинились. Сразу, все. А он тут же бугуртить начал. Мол, по блату вас сюда суют, на готовое, а вы и тут работаете дерьмово. И пошло. Слово за слово, потом он толкнул, потом их подошло еще трое.

— И вы дали отпор, — сказал я.

Он замолчал. За него ответил другой, со ссадиной через всю скулу:

— Ну не молча же терпеть, как нас бьют! Но вообще какой там отпор. Нас уронили да попинали. Потом служивый какой-то прикрикнул, они и разошлись.

Рассказ был эмоциональный, злой, в нем явно обидчики казались гаже, чем на деле. Но врать они не врали, это я видел по тому, как они держались и как отводили глаза. Все было ровно так, за минусом той краски, которую наносит обида.

Я обвел взглядом всех пятерых и спросил прямо, не давая обиде раскрутиться дальше:

— Помощь нужна? Сейчас, от меня.

Они переглянулись. Гриша оторвался от стены, выпрямился, насколько позволял бок, и мотнул головой.

— Не. Сами справимся.

— Хорошо, — сказал я и не стал добавлять ни слова сверху.

* * *

На следующий вечер, когда я зашел в казарму, первой ко мне подошла Нина.

— Двое в лазарете, — сказала она. — Переломы.

— Что на этот раз? — спросил я.

— Сегодня те подошли, — продолжила Нина. — На работе, будто невзначай. Зацепились явно специально. Ну и дальше сам понимаешь.

Новеньких ребят я знал плохо. У меня с утра до восьми были тренировки и спарринги, кузня, у них свои занятия и своя работа, виделись мы только по вечерам, накоротко.

Кто к кому первым полез, кто что кому сказал, я своими глазами не видел ни разу. Привирать в свою пользу они вполне могли, даже не со зла, а с обиды и боли. Но если Нина подтверждала, значит, все было по-настоящему.

— Спрошу еще раз, — произнес я, окинув взглядом пострадавших, которых на этот раз было куда больше. — Вам нужна помощь?

Глава 21

Гриша снова заговорил первым:

— Александр. Слушайте. Может, вы все-таки…

Он не договорил, но и так было ясно.

Вот оно. Просьба, которую я ждал со вчерашнего дня.

— Скажу как есть, — ответил я. — Если я сейчас пойду и разберусь, в моменте станет тихо. Но дальше по форпосту распространятся слухи, что вы слабаки, раз я решаю проблемы за вас. Родитель пришел заступиться за детей в школу. Понимаете, что это значит?

Они молчали, и по лицам было видно, что начинают понимать.

— Это значит, что вы для всех тут навсегда останетесь детьми и от вашего статуса ничего не останется. Репутацию такую заработать легко, за один мой выход. А отмыть назад почти не получится.

— И что нам, терпеть?

— Прямо сейчас я могу пойти и сделать им больно. — Я говорил медленно, чтобы все поняли. — А могу помочь вам разобраться с этим делом самим. Вопрос в том, готовы ли вы терпеть и ждать, когда разберетесь сами и станете от этого сильнее. Или не готовы.

Тишина после этого встала тяжелая, затяжная. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел на меня, ожидая, что передумаю и сниму с них этот выбор. Я не передумал, сказав:

— До завтра. Думайте. Мне бы хотелось помочь, поверьте. Но лидер не тянет клан на себе, иначе клан в итоге утянет его за собой на дно. Захотите помощи — скажете, и я помогу. Только решите как именно.

Кто-то открыл рот ответить сразу, на горячую. Но я качнул головой, и он закрыл. Импульсивные ответы мне были не нужны. Я пошел к выходу, а потом в кузню, к своим двум часам у горна.

Двор форпоста встретил меня темнотой и прохладой, и пока я шел знакомой дорогой, в голову само пришло то, о чем ребятам говорить не стал.

Меня самого за эти две недели задирали еще дважды после первого раза с Петром. Первый был из моего отделения, злой на приезжего выскочку, второй из второго боевого с тем же поводом, слово в слово.

Оба раза я доводил дело до поединка, и оба раза у меня не получалось победить Четвертых Кругов. Но, хотя настолько же жесткая ситуация, как с Петром, уже не повторялась, крови я попортил обоим столько, бил так упрямо и поднимался так часто, что в конце концов они оба решили, что связываться со мной себе дороже.

И отстали. Не потому, что я их одолел, а потому, что показал: одолеть меня выйдет слишком дорого.

Ребятам нужно было ровно это. Свое собственное «не суйся», написанное их кулаками, а не моими. Но навяжи я им эту мысль сам, даже начни я их натаскивать, в критический момент, когда меня рядом не окажется, они могут дрогнуть.

Спасуют в нужную секунду, и тогда образ отморозка, к которому страшно лезть, выродится в драчуна, которого можно дожать. А это хуже, чем просто пассивность.

И я понимал, откуда в них это. Новобранцы Червонной руки выросли в относительном тепле. Банда при Игоре поднялась, врагов в Мильске еще мы вычистили, и эти ребята застали уже сытое, спокойное время, когда за тебя есть кому впрягаться.

Понятно, что у них были риски. Они выполняли боевые задания, сражались, травмировались. Но ни разу за эти два с лишним года не возникло ситуации вроде нападения Роканиксов или банды Большого, или ночной атаки Лисьего Хвоста.

У меня такого тепла не было. У меня за спиной была наука, вбитая буквально смертельными противостояниями. Их этой науке не учил никто. С одной стороны, это было хорошо. Но мало в ком из них был стержень, который позволил бы держаться. И для начала им нужно было заложить хотя бы его основу.

Назавтра день занял меня под завязку, до самого вечера, и я даже обрадовался этой плотности, потому что в ней не оставалось зазора на лишние мысли. Я пошел в кузню сразу по окончании тренировок, потом мы с Мишей коротко погоняли связки.

Нина опять ждала у входа в казарму, несмотря на уже двенадцатый час, и теперь лицо у нее было тоже разукрашено.

— Еще трое в лазарете, — сказала она. — На этот раз в столовой.

— Рассказывай.

— Мы сели обедать. Своей кучкой, как обычно. Подошли эти.