шаге, но оставить оружие было бы немыслимой глупостью — и вышел на улицу, вливаясь в редкий поток ночных прохожих.

***

Капитолий ночью оказался совершенно другим миром, не похожим на то, что Пит видел в дневных трансляциях и официальной хронике.

Он шёл по широкому проспекту, стараясь держаться естественно, имитируя походку человека, который точно знает, куда направляется, и не испытывает ни малейшей нужды торопиться. Вокруг него кипела жизнь, которая казалась почти сюрреалистичной после ада арены — даже в этот поздний час улицы были полны людей в ярких, кричащих одеждах, с волосами всех цветов радуги и лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они больше напоминали маски, чем человеческие черты. Эти люди смеялись, разговаривали, жили своими маленькими, беззаботными жизнями, не подозревая, что рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, идёт человек, который несколько часов назад убил больше двадцати человек и не испытывал по этому поводу ничего, кроме холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Он держал голову слегка опущенной — достаточно, чтобы затруднить работу камерам распознавания лиц, которые, как он знал из общих сведений о технологиях Капитолия, висели на каждом углу и фонарном столбе, но не настолько низко, чтобы это выглядело подозрительно или привлекало внимание. Его лицо было относительно чистым — он вытер кровь рукавом, пока переодевался в подворотне, — и в тусклом, рассеянном свете уличных фонарей царапина от стрелы на виске была почти незаметна, сливаясь с тенями.

Он прошёл мимо группы молодых людей, которые обсуждали что-то с той преувеличенной оживлённостью, которая приходит после нескольких коктейлей, и один из них, парень с ярко-зелёными волосами и замысловатой татуировкой, обвивающей шею как экзотическая змея, бросил на Пита взгляд — быстрый, оценивающий, скользящий — и отвернулся, потеряв интерес к невзрачному прохожему в тёмном пальто.

Пит продолжал идти, и его мозг работал параллельно движению, анализируя ситуацию, перебирая варианты, просчитывая вероятности, как шахматист, который видит доску на много ходов вперёд.

Ему нужно было выбраться из Капитолия — это было очевидно, это было первоочередной задачей, от решения которой зависело всё остальное, — но как именно он мог это сделать? Город был изолирован от остального Панема самой географией и десятилетиями параноидальной политики безопасности — окружён горами, защищён военными постами на каждом перевале, контролируем на каждом входе и выходе системами, которые фиксировали каждое лицо, каждый транспорт, каждое движение. Воздушный путь отпадал сразу — у него не было доступа к летательным аппаратам, и после крушения ховеркрафта каждый корабль в небе над Капитолием будет под таким пристальным наблюдением, что муха не пролетит незамеченной. Дороги были не лучше — блокпосты на каждом выезде из города, обязательная проверка документов, сканирование лиц, которое мгновенно выдаст его, как только он приблизится к контрольной точке.

Оставался один вариант, который имел хоть какой-то шанс на успех, и этот вариант был связан с грузовыми поездами.

Поезда ежедневно курсировали между Капитолием и дистриктами, перевозя товары, сырьё, материалы, всё то, что поддерживало паразитическое существование столицы за счёт труда остальной страны. Эти поезда проверялись, конечно — было бы наивно думать иначе, — но не так тщательно, как пассажирские составы, потому что кому придёт в голову прятаться среди ящиков с продовольствием или контейнеров с углём и рудой чтобы выбраться из Капитолия? Грузы сканировались на предмет контрабанды и взрывчатки, но живого человека, который знает, как спрятаться, система могла и пропустить.

Ему нужно было добраться до железнодорожного узла, найти поезд, идущий в один из дистриктов — любой дистрикт, подальше от Капитолия, желательно в сторону Тринадцатого, если он действительно существовал, как утверждал тот повстанец на арене, — и забраться внутрь грузового вагона незамеченным.

Он остановился у витрины какого-то магазина, торгующего, судя по выставленным манекенам, одеждой настолько вычурной, что в ней невозможно было бы сделать и шага без посторонней помощи, — не потому, что его интересовали товары, а потому что отражение в стекле позволяло наблюдать за улицей позади себя, не оборачиваясь и не привлекая внимания. Никого подозрительного он не заметил — только обычные прохожие, только обычная ночь в городе, который пока ещё не знал, что среди его сверкающих улиц бродит волк в овечьей шкуре.

Он двинулся дальше, свернув на боковую улицу, которая, судя по указателям и общему направлению, вела в сторону промышленных районов, туда, где, по его расчётам, должен был находиться железнодорожный узел.

***

Он шёл уже около часа, методично петляя по улицам, избегая главных проспектов с их яркими огнями и толпами, держась теней и узких переулков, где камер было меньше, и где его неприметная фигура в тёмном пальто не выделялась на фоне городского пейзажа, когда случилось то, чего он опасался с самого начала.

Он проходил мимо большого голографического экрана, установленного на фасаде какого-то развлекательного центра — из тех экранов, которые транслировали новости, рекламу и правительственные объявления двадцать четыре часа в сутки, не давая жителям Капитолия ни минуты отдыха от потока информации, — когда изображение на экране мигнуло, сменилось, и на нём появилось его лицо.

Это была не фотография с Игр, не кадр из интервью с Цезарем Фликерманом, не архивное изображение из базы данных трибутов — это было чёткое, детальное фото, снятое, судя по качеству и углу, камерой наблюдения совсем недавно, может быть несколько минут назад, на одной из улиц, по которым он прошёл. Его лицо было обведено красной рамкой, словно мишень, и бегущая строка внизу экрана сообщала крупными буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ВООРУЖЁН И ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОПАСЕН. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВЛАСТЯМ».

Он услышал резкий вздох рядом с собой и повернул голову — женщина средних лет, стоявшая в нескольких метрах от него у входа в магазин, смотрела на экран, потом на него, потом снова на экран, и её глаза расширялись с каждой секундой, и её рот открывался, набирая воздух для крика, который привлечёт внимание всех в радиусе сотни метров.

Пит не стал ждать, пока она закричит.

Он сорвался с места в тот же момент, когда она набрала воздух в лёгкие, и её крик — пронзительный, истеричный «ЭТО ОН, ЭТО ТРИБУТ!» — прозвучал уже ему в спину, когда он нырнул в ближайший переулок, на бегу выдёргивая винтовку из-под пальто и срывая предохранитель.

Сирены взвыли почти мгновенно — не отдалённые, приглушённые расстоянием, как раньше, а близкие, громкие, со всех сторон одновременно, словно весь город разом проснулся и осознал его присутствие, словно каждая камера, каждый датчик, каждый житель Капитолия одновременно получил сигнал