к его изумлению, сделала то же самое. Их плечи соприкоснулись, и Маний собственной кожей почувствовал, как глубоко, как напряженно она дышит…

Зверь выпрыгнул из темноты так неожиданно и так стремительно, что Кора не успела ни вскрикнуть, ни воспользоваться копьем. Ее спасло то, что от ужаса она упала на спину, и барс приземлился позади нее. Припав к земле, он повернул голову, и Марциал встретился с его глазами. Желтые, как два янтаря, они пылали неистребимой жаждой убийства. Повинуясь инстинкту, юноша метнул топорик, но зверь уже начал разворот, и лезвие лишь скользнуло по его голове, разрубив маленькое ухо. Тем не менее хищник взвыл и, словно отгоняя от себя свирепый рой пчел, замотал головой. Маний воспользовался шансом, подхватил оброненное Корой копье и сам прыгнул к зверю. Тот зыркнул на него, оскалив пасть, но Марциал уже всаживал оружие в мягкое, поросшее пятнистой шерстью тело, хладнокровно, без колебаний проталкивал его все глубже и глубже, пока барс, завалившись на бок, не затих.

– Ты убил Хозяина гор! – проговорила, придя в себя Кора; голос ее дрожал от возбуждения. – Ты Великий воин, брат мой! Весь наш род будет гордиться своим сыном Манием, один на один сразившим горного барса!

Он обернулся к ней, все еще держась за древко копья, и вымученно улыбнулся:

– Я не искал подвига. Я испугался за тебя, сестра.

* * *

Чем дольше Маний Марциал находился среди тавров, изучал их язык и обычаи, тем больше удивлялся тем нелепым эллинским басням, что слышал о горцах от местных греков. Возможно, тавры и занимались когда-то морским разбоем, но, в отличие от зигов и гениохов, пиратских племен кавказского побережья понта, они не продавали своих пленных в рабство. Они вообще не пользовались рабским трудом. Пленников либо приносили в жертву богине Деве, либо усыновляли – и те, подобно Манию, становились их братьями. За последние сто лет ситуация несколько изменилась, и плененных уже могли отдать за выкуп либо обменять на соплеменников, попавших в беду. Но для кораблей эллинов, которые волею проведения заносило в таврские воды, ситуация оставалась прежней: их беспощадно грабили и уничтожали. Но что еще оставалось горцам, когда добыча сама попадала им в руки? Не проходить же, в самом деле, мимо богатого «улова»!

Тавры ничего не продавали и ничего не покупали, все необходимое для существования они производили сами, обменивали или добывали в бою. Море давало им рыбу, горы – мясо, на небольших, расчищенных от леса делянках женщины выращивали овощи и злаки. В загонах деревень возились свиньи, мычали коровы, блеяли овцы и козы. Греки же не переставали удивляться дикости этого народа, называли его «бесполезным» (им непонятно было пренебрежительное отношение горцев к работорговле) и продолжали бояться и ненавидеть одновременно.

Изолированный образ жизни, который вели тавры, был продиктован вовсе не страхом перед осевшими у них под боком колонистами (эллинов они не боялись и периодически делали набеги на окрестности Херсонеса, разоряя его клеры и мастерские). Они любили свою страну, так как считали ее самой прекрасной в мире. В родных горах тавр ощущал себя хозяином, слушал и понимал шепот деревьев и трав, распознавал приметы в дуновении ветерка, он ложился отдохнуть у костра, не боясь за свою жизнь, которую могли отнять у него чужаки. Не боялся, потому что чужакам путь в эту священную для горцев землю был заказан. С упорством ревнивых детей тавры преграждали дорогу в свои горы даже друзьям-скифам. Правда, в последние годы контакты с проживавшими на равнине пахарями укрепились благодаря пока еще редким брачным союзам. Старейшины родов вначале смотрели на это безобразие с осуждением, но жизнь сама нашла решение: изоляция горских племен не могла не сказаться на их численности, а вопрос выживания требовал вливания новой крови. Таврские юноши начали приводить в свои дома девушек из деревень предгорья, парни-пахари брали в жены сильных и отважных тавриек. Оба народа как бы заключили негласный союз о взаимной военной помощи и совместной обороне от общих врагов. А таковых в последнее время становилось все больше и больше. На обширные пастбища скифов заглядывались сарматы – их лютые враги, а любое нашествие кочевников грозило разорением всем поселениям равнин. Алчные и мстительные херсонесцы вошли в сговор с Пантикапеем и Римом и теперь спали и видели, как бы очистить горы побережья от ненавистных разбойников, тем самым обезопасив морской путь и проложив новый, по суше.

Обо всем этом Марциал узнал, общаясь со своими новыми братьями и, конечно же, с Эглой. Он остался жить в ее доме и сам не заметил, как привязался к ней, как к матери. Она с таким увлечением рассказывала ему о своей земле, что старческие глаза ее всякий раз вспыхивали огнем молодости, а Марциал не переставлял удивляться, насколько остро чувствуют тавры обаяние своих гор. Оно не оставило равнодушным и его. Стоило только сделать шаг за пределы поселка, вдохнуть насыщенный пьянящими ароматами горный воздух, как с ним начинали происходить необъяснимые метаморфозы: возникало непреодолимое стремление к покою, к созерцанию этого нового для него мира, к пониманию его сути, но что более удивительно – это необычное состояние умиротворения не покидало его весь остаток дня. И чем больше Маний находился среди тавров, чем больше узнавал их, тем расплывчатее становилась память о его прошлой жизни. Она как будто размывалась, превращаясь в череду неясных, мутных картинок, на смену которым приходили новые – четкие, яркие, дарующие то душевное спокойствие и ощущение счастья, которых он так давно был лишен. Здесь, в диких и прекрасных горах Таврики, он начал по-новому смотреть на мир, нашел новых друзей и, возможно – Марциал пока еще боялся себе в этом признаться, – обрел новую Родину…

Тропинка вывела их к поселку к полудню. Шедшая вперед Кора замедлила шаг и наконец остановилась совсем.

– Не удивляйся тому, как тебя встретят, – обернувшись, предупредила она; ее глаза продолжали сиять, как висевшее над верхушками сосен солнце. – Не удивляйся ничему, Маний, даже если ребенок ущипнет тебя.

– Да пусть щипают, не жалко, – отшутился он, поправляя наброшенную на плечи шкуру барса.

Кора уже, наверное, в сотый раз скользнула по ней восхищенным взглядом и, гордо вскинув голову, зашагала дальше.

У невысокого каменного забора, ограждавшего деревню, она вскинула руку с копьем и выкрикнула:

– Люди! Маний одолел в схватке Хозяина гор!

За свой короткий век Марциалу довелось не раз видеть, как встречает толпа возбужденных горожан – и в Томах, и в Херсонесе, и в Пантикапее – прибывших из похода воинов, но