бесконечными струями, словно лаская, окатывала выпуклости и задерживалась на его впадинах. Бежала по стройным, сильным ногам и, наконец, соединялась с озером. Кора манила его, звала, и он не мог к ней не прийти.

Избавившись от туники, Маний прошел по озеру, как и она, расставив в стороны руки. Камешки дна приятно щекотали ноги, но прохлада воды уже не могла остудить вспыхнувшее в нем желание. Она протянула руки ему навстречу, выступив из водопада, как озерная нимфа, и обвила его шею так нежно, что у Марциала замерло сердце. Он запустил ладони в ее разметавшиеся по спине мокрые волосы, боясь вспугнуть неожиданное счастье и стараясь ответить ей такой же нежностью.

– У меня кружится голова, – прошептала она ему в лицо, почти касаясь своими губами его губ. – Дева-Праматерь говорила со мной, она одобряет мой выбор, Маний.

– Я люблю тебя, Кора. Люблю с того дня, когда впервые увидел, – прошептал он в ответ.

– Я уже знаю об этом, богиня дала знак, – улыбнулась она, приникая к нему всем телом.

Он нашел ее губы, тянувшиеся к нему в сладкой истоме, ощутил жар ее тела даже под струями прохладной воды. Не разрывая объятий и губ, они отступали в глубину водопада, к скале, пока отступать уже было некуда. Кора оторвалась от его губ и посмотрела ему в глаза, серьезно и вместе с тем умоляюще.

– Дева-Праматерь одобрила мой выбор, – повторила снова и сама опустила его руки к своим бедрам.

Словно небеса обрушились на Марциала, обдав его своими осколками, когда она раскрылась для него вся. Крепкое, юное тело девушки, будто созданное для любви, было полностью в его власти, и оно ждало его…

Водопад скрыл их от леса, птиц и зверья, но только не от богини с затаившимся в кустах духом ключа, которые стали единственными свидетелями их бесконечного, как струи водопада, счастья.

Глава 30

Херсонес, июнь 50 года н. э.

Гераклид встретил Гая Туллия Лукана с распростертыми объятиями. Последний раз они виделись два года назад, когда херсонесец посещал Пантикапей, чтобы уладить с Лисандром свои торговые дела. Тогда они славно посидели в городском доме наварха и выпили не одну амфору вина. И вот теперь Гераклид хлопал от радости глазами, растягивал в улыбке рот и не переставал приговаривать:

– Вот праздник для меня! Хвала богам, хвала Деве-Артемиде!

Они сели за накрытый по такому случаю стол в старой беседке, в которой не раз засиживались допоздна в былые дни, когда Лукан гостил у Гераклида в самом преддверии войны с Митридатом. Стол ломился от яств – мяса, рыбы, овощей и фруктов, лепешек со всевозможной начинкой, – но главным украшением его, бесспорно, был запеченный с финиками гусь, занимавший центральное место среди всего этого кулинарного великолепия.

– Да ты никак вознамерился накормить сегодня весь город! – удивился Гай щедрости хозяина.

– Для дорогого гостя ничего не жалко, – развел руками Гераклид, но по его довольному лицу было заметно, что комплимент молодого римлянина пришелся ему по душе. – К тому же я послал раба за Деметрием. Он должен к нам присоединиться.

– Помню его, достойный муж, – кивнул Лукан.

– Но ты не знаешь, что он теперь ойконом Херсонеса, – подавшись вперед, заявил грек.

– Главный управляющий города?! – удивившись, переспросил Гай.

– Старый Аммоний умер в прошлом году. – Гераклид воздел глаза к небу. – Пусть боги наполнят его фиал благородным нектаром… И на его место мы выбрали Деметрия.

– Тогда я спокоен за Херсонес и его граждан.

– Мой любезный друг, ты даже не представляешь, как спокоен теперь я!

Они рассмеялись, как не смеялись вместе уже пять лет, с того самого дня, когда флотилия командующего Галла отплыла из Херсонеса навстречу боспорской эскадре. Расчувствовавшись, Гераклид вытер выступившие в уголках глаз слезы и отобрал у мальчика-раба киаф. Освобожденный от обязанностей виночерпия, мальчишка радостно умчался в дом.

– Сами справимся, – сказал Гераклид, поглаживая роскошный кратер, стоявший подле него. – Вино с моих виноградников! Прошлогодний урожай. Выстоялось, набрало силу, как будто ждало тебя, дорогой Лукан.

– Что ж, попробуем и твоего вина, и твоего гуся, – подмигнул ему Гай.

Они осушили по два килика (гуся трогать не стали до прихода Деметрия), преломили хлеб и испробовали жареной рыбы, прежде чем хозяин дома задал вопрос, которого Лукан ждал.

– Возможно, это не мое дело, – осторожно начал он, – но не думаю, что ты прибыл в наш город только для того, чтобы проведать старого друга. Могу ли я чем-либо помочь тебе?

– Можешь, и я очень рассчитываю на твою помощь, уважаемый Гераклид. Лукан не стал ходить вокруг да около и выложил херсонесцу все – о твердом намерении отомстить таврам за смерть римских солдат и отыскать останки Марциала, чтобы похоронить их, и о том, что ему необходим проводник для похода в горы, человек надежный и смелый, а также запас провизии и воды.

– Очень жаль трибуна Марциала, такой молодой офицер! – качал головой Гераклид. В Херсонесе, конечно же, знали и об осеннем шторме, забравшем три римских судна, и о том, что последовало за этим; об участи римских воинов, находившихся на этих кораблях, не говорили вслух, но каждый горожанин знал, что означало для чужеземца попасть в руки кровожадных, как и их богиня, тавров. – Конечно, я помогу тебе, мой дорогой Лукан. – В руке хозяина дома появился киаф, и он наполнил вином чаши. – Давай с тобой выпьем за душу нашего друга Марциала. Пусть она порадуется за нас, живых, а мы воздадим ей хвалу!

– У тебя есть нужный мне человек? – спросил Гай, когда они пригубили из киликов вино и их глаза встретились.

– Конечно, – не отводя взгляда, ответил Гераклид. – Я завтра же познакомлю вас. Лучшего проводника в Херсонесе тебе не найти.

– Много возьмет за работу?

– Об этом, мой друг, можешь не беспокоиться. Город покроет все расходы, – заверил Лукана грек и всплеснул руками: – А вот и его глава!

Прошедшие годы как будто не коснулись Деметрия совсем. Все такой же высокий, ладно скроенный, с неторопливыми движениями знающего себе цену человека, он по-прежнему являл собой полную противоположность невысокому, прибавившему в весе хозяину дома. И только в аккуратно подстриженной черной бороде ойконома стали заметны первые седые волосы, а в проницательных, живых глазах появилась старческая усталость.

– Мир твоему дому, Гераклид! – произнес он своим высоким сильным голосом и раскрыл объятия для гостя. – Безмерно рад дорогому другу, ворота нашего города всегда для него открыты!

– В данном случае – порта, – поправил его хозяин застолья.

Деметрий пропустил его шутку мимо ушей и с важностью восточного