своей истории, но в ней не будет меня. О царе Боспора Митридате Восьмом, попытавшемся сразиться с Римом, забудут уже через тридцать лет, когда вырастет и возмужает новое поколение, а старое, еще помнящее меня, уйдет в землю. Такова правда жизни, трибун, горькая правда.

Не то чтобы слова пленника тронули Флакка до глубины души, но они заставили его задуматься.

– Из истории невозможно изъять реальные события, – сказал он, – а значит, и людей, стоявших в центре этих событий, невозможно из нее вычеркнуть.

Митридат едва не рассмеялся. Тяжело вздохнув, покачал головой и произнес с глубокой печалью в голосе:

– Не всегда самые сильные и праведные пишут историю. Как правило, ее пишут победители. И пишут ее так, как выгодно им. Это закон победителя, если тебе будет угодно.

– Закон победителя… – повторил за ним Марк, распахивая дверь. – Я подумаю над этим, государь. У нас впереди долгое плавание. А сейчас я оставлю тебя – служба.

Когда он выходил, услышал, как Митридат опять укладывается на кушетке. И в самом деле, долгое плавание – долгие дни, долгие ночи и нескончаемые тяжкие думы, которые заживо поедают человека изнутри.

Глава 28

Пантикапей, три дня спустя

Входящие в гавань корабли Туллия заметила со стены Акрополя. Сбежав по ступеням, она поспешила во дворец, чтобы сообщить брату о римской флотилии, прибытия которой с нетерпением ждал последние дни не только Гай Туллий Лукан, но и Котис. У царя были на то свои причины: он хотел удостовериться, что его старший брат навсегда покидает берега Боспора. Гай же намеревался крепко обнять Марка Гавия Флакка перед тем, как тот отправится в длительное путешествие, увозя с собой его младшую сестру. Он не был против их союза. Напротив, одобрил выбор Туллии так пылко, что едва не задушил товарища в своих объятиях. С ней обошелся не так страстно: нежно притянул к себе, поцеловал в щеку и пожелал долгого-долгого счастья под одним кровом с Марком. Это случилось незадолго до того, как тот отплыл в Танаис. И вот теперь флотилия возвращалась.

– Они уже в гавани, Гай! – негромко сообщила брату Туллия, встретив его в коридоре дворца.

Он понял ее с первого слова и, поблагодарив, зашагал к покоям Котиса, куда, собственно, и направлялся. Царь уже позавтракал и как раз облачался в льняной хитон. Увидев Лукана, он догадался обо всем по его лицу.

– Корабли трибуна Флакка прибыли в Пантикапей? – произнес он бодрым голосом и, набросив на плечи белоснежную хламиду, закрепил ее на правом плече золотой фибулой.

– Да, в гавань вошла вся флотилия, – ответил Лукан и в свою очередь поинтересовался: – У тебя нет желания встретиться с Митридатом?

– Ни малейшего! – мотнул головой Котис. – Посуди сам. Просить прощения у него мне не за что: он выбрал один путь, я – другой. Но он на своем пути проиграл мне. Проститься, поскольку мы уже никогда не увидимся, не считаю нужным. Он видит во мне виновника всех своих бед! Еще наговорит сгоряча гадостей, испортит настроение. А оно и так не очень…

– «Не очень» почему? – попросил уточнить Лукан.

– Ну, как же! Твой приятель Флакк увозит из дворца наше сокровище, которое одним своим присутствием наполняло его светом солнца. – Котис театрально пожал плечами. – Что ж, будем теперь пребывать во тьме.

Они рассмеялись, как старые друзья, и царь предложил Гаю присесть на резной стульчик напротив него. Сцепив пальцы в замок и подперев ими подбородок, он какое-то время молчал, глядя в одну точку на стене, затем, как бы вспомнив о посетителе, заговорил:

– Не знаю, дорогой Лукан, как ты отнесешься к этому, но я не могу отпустить твою сестру просто так. – Увидев, как напрягся собеседник, Котис улыбнулся (по всей вероятности, он репетировал эту речь и достиг желаемой реакции). – Поскольку она сирота, а я последние годы, можно сказать, являлся ее опекуном, я намерен дать ей приданое. – Он указал глазами в угол комнаты, где стоял довольно-таки внушительный сундучок. – Думаю, этого хватит не только Туллии с ее мужем, но и детям их, и внукам.

От неожиданности Лукан потерял дар речи. Такая щедрость Котиса была для него полной неожиданностью, хотя и скупости он за ним никогда не замечал. У Гая имелись подозрения, что втайне царь влюблен в его сестру, что было вполне естественно, учитывая ее красоту и мягкий характер. Тем не менее взять Туллию в жены он не мог. Он – царь, и ему нужна супруга царского происхождения. Другое дело – они с Гликерией: она – даже не родная, а двоюродная сестра Котиса, а он – хоть и бедный, но благородных кровей римлянин. Чем не пара?

– Поистине царский подарок, – обрел наконец Лукан способность говорить. – Я уверен, Туллия будет тебе безмерно благодарна. Но ты представить себе не можешь, как жаль расставаться с ней и мне! Но я не хочу быть эгоистом и стоять на пути ее личного счастья. Надеюсь, ты понимаешь меня, Котис?

– Понимаю, как никто другой, – проговорил царь, откидываясь на спинку стульчика и запрокидывая голову к потолку покоя. – Ты знаешь, а ведь я завидую вам с Гликерией, – признался он вдруг. – Вы были вольны в своем выборе, а я – нет. И никогда не буду. Разве что произойдет какое-нибудь божественное чудо. Вот и твоя сестра, Лукан, нашла свое счастье и покидает нас. Но ты хотя бы сможешь иногда навещать ее.

Они замолчали, каждый размышляя о своем, но длилось это недолго. Котис резко встал и поправил хламиду.

– Идем, друг мой. Нужно встретить наших гостей достойно. Не забывай, насколько важна их миссия!

– Об этом я не забывал и во сне, – сказал, поднимаясь за царем, Лукан.

Они встретили прибывших на верхней площадке дворца, в тени высоких, как столетние дубы, колонн. К ним присоединился Лисандр, заняв место по левую руку от Котиса. Флакк и Кезон поднимались по широким ступеням с уверенным видом выполнивших свою миссию людей. Впрочем, это была только часть миссии, хотя и важная, напомнил себе Гай и, переглянувшись с Марком, обнаружил, что поглядывает тот совсем в другую сторону. Он проследил его восторженный взгляд и в тени колонны заметил Туллию. Она жалась к белому мрамору, стараясь остаться незаметной. Но разве можно было не заметить ее? Поверх ярко-желтой, как солнечный диск, туники она надела изумрудного цвета столу, в длинные золотые волосы, ниспадавшие на ее грудь и спину, вплела цветы. И если кто-то и мог сейчас затмить важность момента, отодвинуть возвращение флотилии на задний план,