– Зачем пожаловал? Не поверю, что зашел по старой дружбе выпить со мной вина. Говори, не то прогоню!

– Какой ты, однако, негостеприимный, Диомен, и злой! – усмехнулся Кезон, снял с плеча и опустил на пол дорожную сумку. – Я тебе тут должок зашел вернуть. – Извлек из сумки увесистый мешочек и встряхнул его. Содержимое мешочка, лаская слух, звякнуло.

– Должок? – Физиономия боспорца вытянулась, распахнулся плотно сжатый рот. Он сглотнул и повторил: – Должок, говоришь?

Кезон вложил в его руки мешочек и по-приятельски подмигнул:

– Владей! Это тебе за труды от императора Клавдия.

Диомен покачал подарок в руках, прикидывая его вес и ценность. Лицо его смягчилось и приобрело то добродушное выражение, какое приличествует хозяину всегда открытого для дорогих гостей дома.

– Что ж это мы стоим! – засуетился он. – Ты же с корабля! Голоден? – Метнулся в соседнюю комнату и вернулся уже без мешочка. – Я как раз собирался ужинать. Выпьем хорошего вина, поговорим о наших делах.

– О делах поговорим обязательно, – пообещал Кезон, следуя за Диоменом в уютный небольшой дворик, благоухающий цветами. – У меня для тебя имеется еще один увесистый кошель, от царя Котиса.

Диомен застыл на месте, обернулся.

– За прошлые труды или за будущие?

– И за будущие тоже. Поэтому он потяжелее того, что я тебе уже вручил.

Диомен хмыкнул, мотнул головой и погрозил гостю пальцем:

– Умеешь ты, друг мой, удивить. Ладно, вначале выпьем по чаше, потом расскажешь, что от меня нужно в этот раз.

– Да все то же, – беззаботно произнес Кезон. – Прокатиться со мной к царю Эвнону.

Диомен едва не выронил амфору с вином, которую прихватил по дороге из затененного угла кухни.

– Это обязательное условие? – Взгляд его был умоляющим.

– И оно не обсуждается, – кивнул Кезон, вынимая из ослабевших рук хозяина дома драгоценную амфору.

* * *

С открытием морской навигации каждый день проходил для Митридата в ожидании того часа, когда за ним придут. Его сердце не испытывало страха от неизбежности уготованных ему позора или казни (через что именно ему предстояло пройти, зависело от прихоти римского императора), он давно уже смирился со своей участью и готов был принять ее в любом виде. Но что действительно причиняло ему нестерпимую душевную боль – это безвозвратное расставание с Родиной, ради блага которой он пожертвовал всем: титулом, свободой, честью и, возможно, собственной жизнью. Не меньше страданий причинял и тот факт, что он не успел попрощаться с матерью, не проводил ее в последний путь. Да, между ними существовало недопонимание, каждый по-своему видел будущее Боспора, дорогу к его процветанию, и в конце концов она заняла сторону младшего сына, по сути, выступив против него, законного наследника трона, войной. Но Митридат не был на нее зол, не осуждал. У каждого свое видение мира. Он продолжал ее любить как мать, как женщину, что дала ему жизнь, и как Великую мудрую царицу своего государства.

«Своего!» – Митридат усмехнулся шутке, которую сыграла с ним судьба, и отставил в сторону серебряный кубок с вином. Поднявшись с вороха шкур, он уже шагнул к выходу, как полог его распахнулся, и в шатер вошел один из телохранителей Эвнона.

– Господин, царь хочет видеть тебя, – почтительно склонив голову, произнес он и посторонился, пропуская бывшего правителя Боспора вперед.

Снаружи ждал еще один охранник, такой же высокий и крепкий, как и его товарищ. Эвнон выбирал в свою личную стражу только самых сильных воинов, следуя примеру древних царей Персии. Его сотня молодцов могла бы украсить собой дворец любого владыки Востока или даже Рима, она всегда оставалась в неизменном количестве и пользовалась привилегиями сарматской знати (каждый воин получал в вечное пользование небольшой табун лошадей и ежегодное царское жалованье). Неудивительно, что в телохранители Эвнона стремились попасть многие юноши, но жесткий отбор давал такой шанс далеко не каждому. Тем не менее ежедневные физические упражнения, тренировки в обращении с лошадью, стрельбе из лука и схватке на мечах не проходили для молодежи аорсов даром: место в сотне телохранителей всегда могло освободиться. Что же до царя Эвнона, то он оставался в выигрыше в любом случае: уровень подготовки его стражей не снижался, как не снижались боевые качества и всего его войска.

Телохранители сопроводили Митридата к царскому шатру, до которого было не больше сотни шагов. Он мог бы и сам проделать этот короткий путь, но такие правила установил Эвнон. Митридату разрешалось прогуливаться по становищу в любое время, кроме ночи, и всегда рядом с ним находился один из стражей. Иногда их было два. Такое незначительно ограничение его свободы, включая шикарный шатер, который на время пребывания у аорсов стал его «тюрьмой», мало походило на содержание под стражей опасного пленника, скорее, на оказание гостеприимства знатной особе с видимой заботой о ее безопасности.

Шатер Эвнона отличался крупными размерами, красочной росписью его наружных стен (тщательно выделанные толстые шкуры покрывали яркие узоры, обрамлявшие изображения животных и птиц, многие из которых Митридату были неизвестны), наличием большой охраны и вбитым в землю шестом с вымпелом царя: серый степной волк, преследующий добычу. Две пары воинов, стоявших по обе стороны входа, без лишних вопросов пропустили его внутрь. Следом за Митридатом вошли охранники, что привели его, и, точно живые статуи, замерли у выхода. Он осмотрелся и рядом с Эвноном узнал, по крайней мере одного – невысокого сухопарого человека с неприметным лицом. Впрочем, неприметным оно было для других, но только не для него!

«Ты?!» – хотел выкрикнуть Митридат, но сдержал рвущуюся наружу ярость. Его внимание привлек другой – среднего роста, коренастый, с небольшой черной бородой и ястребиными глазами. От этого человека исходили волны опасности, Митридат почувствовал это сразу и напрягся.

– Мой друг, я получил письмо из Рима, – начал Эвнон без обычных для него прелюдий и обернулся к бородатому незнакомцу, подтвердив опасения пленника. – Мне его доставил доверенный человек императора Клавдия, который с недавнего времени так же, как и ты, стал моим другом. – Митридат молчал, переводя взгляд с нового друга Эвнона на того, кто когда-то верой и правдой служил ему. – Я должен сообщить тебе содержание этого письма, – продолжал хозяин шатра, восседая на возвышении из ковров и подушек. – Император Клавдий, будучи человеком великодушным и разумным, внял моей просьбе и принял решение избавить тебя от унижения предстать пред гражданами Вечного Города в качестве военного трофея, лишенным собственного достоинства, с цепями на руках. Тем не менее наказания за свои деяния тебе не избежать. Ты будешь заточен