мужчин племени с разных сторон подожгли сушняк. Пламя быстро поползло вверх, с треском пожирая ветки, и вскоре ярко пылала вся куча. Кора остановилась у камня, опустила на землю корзинку, но топорик из руки не выпустила. Набирающий силу огонь осветил ее всю – высокую, статную, с гордо поднятой головой и распущенными по плечам и спине длинными волосами. Плясавшие в них отсветы пламени придавали волосам цвет красного золота, и от этого схожесть девушки с бессмертной богиней становилась почти осязаемой. На Коре по случаю особого события было просторное длинное платье из тончайшей шерсти. Такие же наряды Маний заметил и на других женщинах, собравшихся на поляне. Белые как снег, платья резко контрастировали со сгустившейся тьмой, которую только усиливал разгоравшийся костер. Но у Коры, стоявшей близко к огню, оно еще и трепетало, точно живое, и как будто переговаривалось с ней тихим, едва уловимым, похожим на песню шепотом.

Она наклонилась и достала из корзинки мышь. Положила ее на камень и одним точным движением топорика отсекла ей голову.

Марциал опешил, а Кора уже взяла его за левую руку и вытянула ее перед собой, прямо над камнем. В этот момент он не испытал ни страха, ни удивления. Он словно знал, что последует дальше. Она поднесла лезвие топорика к его запястью и сделала неглубокий надрез, так быстро и легко, что Маний ничего не почувствовал. Струйка крови скатилась по его руке и красной ниткой потянулась к камню, коснулась его гладкой поверхности, частей тельца мышки и смешалась с бурой лужицей грызуна.

– Он начал путь в наше племя! – громко возвестила Кора, и Марциал понял, что это еще далеко не конец обряда.

Его будущие соплеменники воздели к небу руки и затянули песню, но он не вникал в ее слова, он во все глаза смотрел на нее.

Кора вытянула левую руку, удивительно белую в сполохах пляшущего огня, и, не моргнув, провела по запястью окровавленным лезвием. Теперь капли ее крови смешались на камне с кровью Марциала и несчастного зверька. Затем она плавным, мягким движением подвела его руку к своей… и соединила кровоточащие раны.

Легкое покалывание в области шрама было приятным, но еще более приятным было тепло, идущее от ее пальцев, которые удерживали его руку. Марциал попытался представить, как смешивается их кровь, как частички ее образуют одно целое, единый безграничный мир. Он прикрыл веки, но испугался, что пропустит что-то важное, а, распахнув их, увидел ее. Она смотрела ему в глаза, и лицо ее сияло, как луна, что безмятежно висела над их головами, а он, словно заговоренный, не мог оторвать от этого лица собственного восторженного взгляда. Он будто впал в транс вместе со всем племенем, поющим, раскачивающимся в ритм этой непонятной ему песни и уже начинающим медленное движение по кругу поляны.

– Он закончил свой путь в наше племя! – вновь объявила Кора, и ее сородичи запели еще громче, а она придвинулась к нему так близко, что Маний ощутил идущий от ее тела жар. – Теперь ты мой… брат, – прошептала она, и он заметил лукавые искры в ее смеющихся глазах.

Затем сделала шаг назад и наконец разъединила их раны.

– Что ж, я рад! – признался Марциал и попробовал пошутить, но так, чтобы их не услышали: – Быть твоим братом, Кора, в любом случае лучше, чем оказаться подношением вашей богине.

– Нашей богини, – поправила его она.

При этом пальцы ее правой руки так и не отпустили его кисть, продолжая одаривать ее своим теплом. И на какой-то миг, бесконечно долгий миг, ему показалось, что они соединились навечно.

Глава 26

Царицу похоронили в семейном мавзолее Акрополя рядом с мужем, с почестями, достойными Великой Матери города. Об ее кончине горевали все жители Пантикапея и его окрестностей, искренне любившие Гипепирию, считавшие ее своей заступницей и благодетельницей. Но не только они скорбели об уходе достойнейшей женщины. Котис принял смерть матери так близко к сердцу, что пять дней не выходил из своих покоев. Он перестал бриться, и на его исхудавшем лице выросла небольшая темно-русая бородка. Блюда, которые слуги приносили ему в комнату, оставались почти нетронутыми, а к вину он не прикасался совсем. По всей видимости, виновником безвременной кончины матери Котис считал исключительно себя. Точнее, свои поступки, приведшие к разрыву с братом, затяжной войне и позорному пленению варварами самого Матридата. «Разве могло сердце престарелой матери выдержать такое?! – спрашивал он себя и всегда находил только один ответ: – Конечно, нет! Тысячу раз нет!»

На шестой день Лисандр решился войти в покои царя, поскольку дела государства требовали его непосредственного участия. К удивлению наварха, Котис выглядел вполне сносно, и лишь темные круги под впавшими глазами свидетельствовали о непростых для него днях, которые, к счастью, остались в прошлом.

– Очень хорошо, что ты зашел, Лисандр! – Котис быстрым твердым шагом подошел к наварху и по-дружески взял его за обе руки. – Я уже хотел посылать за тобой. Знаю, что накопилось много дел, но смерть матери, нашей любимой царицы, выбила из-под моих ног почву. Не могу простить себе эту слабость. Царь не должен давать волю своим чувствам. Однако я уже оправился от постигшего меня горя и готов выслушать тебя.

Какое-то время Лисандр переваривал услышанное: такие длинные, тем более чувственные речи были для Котиса, по меньшей мере, необычны. С другой стороны, очевиден был тот факт, что рядом с молодым царем находилось не так уж и много людей, которым он мог бы всецело доверять. А если говорить прямо: таких людей можно было пересчитать по пальцам. По воле случая Лисандр оказался в их числе и ни разу не пожалел об этом. Благополучие государства, в котором он родился и продолжал жить, стояло для него на первом месте, было выше собственного блага и личных амбиций. Впрочем, «бедным» удачливого дельца из Нимфея назвать было нельзя, от слова «совсем». Уважением в определенных кругах знати он пользовался давно. А должность командующего боспорским флотом (учитывая пиратское прошлое Лисандра) явилась для него венцом жизненной карьеры. К тому же, как шептали царю в его окружении, лучшей кандидатуры на пост наварха Котису все равно было не найти. Но царь и сам никогда не забывал, какую неоценимую услугу Лисандр оказал ему на первом этапе войны. По сути, рискуя собственной жизнью, он приблизил тот знаменательный день, когда во дворце Пантикапея на юную голову Котиса возложили царскую тиару.

– Дел накопилось не так уж и много, царь, – пряча в бороде