Клеон. Я благодарна богам, что они послали мне тебя. – Ее пальцы неспешно гладили короткие вьющиеся волосы гиганта, а голос продолжал звучать, как спокойный поток лесного ручья. – Мы многое пережили вместе, и хорошее, и плохое. Ты помог мне вырастить Гликерию, воспитать ее, и за это я благодарна тебе особо. Я знаю, она тебе как дочь. И она по-своему любит тебя. И хотя она уже стала матерью, для нас с тобой она остается той маленькой девочкой, что любила кататься верхом на своем псе и давала смешные имена домашним птицам, а потом с палкой в руках защищала их от кухарок.

– Помню, – буркнул Клеон, и плечи его вздрогнули.

– Я буду спокойна, если ты присмотришь за ней и ее сыном. – Гипепирия глубоко вздохнула. – Обещай мне, что будешь рядом с Гликерией так же, как был рядом со мной!

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Они были сухими, такими же сухими, как и у него. Их слезы давно высохли, как высохли от постоянной боли их души, уставшие, истерзанные, но еще сохранившие остатки тепла и надежды.

– Обещаю, царица, – разлепил губы Клеон и удивился силе своего голоса. – Клянусь всеми богами и своей жизнью, что ни один волос не упадет ни с головы Гликерии, ни ее сына!

– Я знала, что могу положиться на тебя, мой друг, – вновь улыбнулась она, и он отметил, как много новых морщин появилось на ее заострившемся лице. – А теперь я хочу побыть одна.

Когда Клеон вышел, Гипепирия пересекла комнату и замерла у мраморной подставки, на которой стояло небольшое бронзовое изваяние богини Афины, ее покровительницы. Лившийся из окна свет освещал отведенный богине угол настолько ярко, что Афина буквально купалась в его лучах – идеально красивая женщина с гордой посадкой головы, которую венчает шлем с высоким гребнем; вьющиеся локоны волос ниспадают из-под него на ее округлые плечи, и кажется, что они шевелятся от дуновения легкого ветерка.

– Благодарю тебя, моя заступница, моя мать Афина, – прошептала царица, опускаясь пред богиней на колени. – Благодарю, что дала сил дожить до этого дня и узреть счастье моей племянницы. Теперь же, когда я знаю, что род наш не прервется, не высохнет его кровь, а моя последняя воля будет исполнена, я готова заплатить тебе свой долг… сполна…

Голос Гипепирии дрогнул, горло сжали спазмы. Она смотрела в лицо Афины, и ей казалось, что по нему текут слезы – две крохотные прозрачные капельки скатывались по гладким щекам богини, как живые песчинки хрусталя. Лишь на мгновение царица прикрыла глаза, чтобы унять биение собственного сердца, как услышала слабое шипение, будто где-то далеко за пределами усадьбы завывал ветер. Она распахнула веки, ища источник шума, и едва не вскрикнула: змея, что выглядывала из-под щита, который держала богиня, смотрела прямо на нее немигающими красными глазами, раскрыв пасть и тихо шипя. Гипепирия почувствовала, как каменеет ее тело, в то время как длинное тело змеи пришло в движение, извиваясь бронзовыми кольцами и выползая из-за щита наружу. Еще немного – и змея начнет спускаться по мраморной подставке к полу.

– Ты посылаешь ее за мной? – спросила у Афины царица, указывая глазами на гада, что шипел все громче и громче.

Богиня хранила молчание, но прозрачные слезы продолжали скатываться по щекам. И тогда Гипепирия поняла, что ответа она не услышит – он уже не нужен, потому что очевиден и так. Она усмехнулась и вытянула руки к подставке. Змея, сверкнув мертвыми алыми глазами, извиваясь, бесшумно поползла вниз.

– Моя жизнь за жизнь моих сыновей! – выкрикнула царица и ощутила острую боль, пронзившую ее исстрадавшееся сердце. Этот крик богине забрал у нее последние силы, тело стало непослушным и словно чужим. Она испугалась, что не удержит руки на весу, но змея уже коснулась кончиков пальцев тонким, как шип, языком. – Я иду к тебе, муж мой, – слабеющим голосом прохрипела Гипепирия, уже зная, что это ее последние слова – на другие просто не осталось времени.

Змея добралась до запястья и впилась в него зубами.

Боли царица не почувствовала, однако воздуха вдруг стало не хватать, и она сделала попытку вдохнуть его в себя, но не смогла – грудь сковало железной броней. А затем внутри сердца что-то оборвалось, словно лопнула тоненькая нить еще теплившейся в Гипепирии жизни.

Она упала на бок у мраморной подставки с поджатыми ногами, как ребенок, свернувшийся в утробе матери. И в открытых, но уже неживых глазах ее застыла радость.

* * *

В письме Котиса имелось сообщение, касавшееся лично Лукана. Царь рассказывал о трагической участи трех кораблей римской флотилии, которые погубил шторм, и выражал надежду, что остальные воины благополучно вернутся на родину. Лукан ходил по дому сам не свой, теряясь в догадках, уцелели ли галеры Марциала и Флакка. Возможно, его друзья лежат сейчас на дне понта и кормят крабов, а возможно, им повезло, и они уже на пути в Томы. Смерть Гипепирии настолько потрясла всех обитателей усадьбы, что гибель трех кораблей показалась ничтожной по сравнению с этой утратой. Лукан не отходил от Гликерии, она – от их сына, а Клеон – от тела своей госпожи, которое готовили к последнему путешествию в Пантикапей.

Нашел бездыханное тело царицы он, ее доверенный слуга и друг. Прежде чем позвать родню, Клеон перенес Гипепирию на ложе и уложил так, как будто она умерла во сне. Потом он долго стоял у подставки, буравя статуэтку Афины испепеляющим взглядом (ему известно было о жутком договоре между богиней и госпожой), и только после этого, пообещав себе никогда более не приносить Афине дары, направился к покоям Гликерии сообщить скорбную новость.

Племянница восприняла случившееся спокойно, во всяком случае, внешне. Но никто, даже супруг, не мог знать, какая невыносимая боль наполнила все ее существо. У Гликерии словно отняли часть ее самой, вырвали по живому частицу ее жизни, такую важную и такую необходимую именно теперь. Она страдала оттого, что не всегда уделяла тетке достаточно времени, не всегда была откровенна с ней, но больше всего, что не успела сказать главного: как сильно любит ее. Эти слова постоянно вертелись у нее на языке, но она считала, что ее любовь к тетушке и так видна невооруженным глазом, а говорить об этом вслух требует определенных обстоятельств. И вот царица ушла из жизни – чем не обстоятельство излить душу, – но только она уже не услышит этих запоздалых слов. Гликерия плакала и кляла себя за беспечность, за черствое, эгоистичное сердце.