обессиленным. То окуная его в себя с головой, то выталкивая наверх, он тем не менее позволял ему сделать короткий, но такой необходимый глоток воздуха. Совсем рядом, как попавшая в капкан дичь, билась о скалы его галера. Скалы походили на зубы морского змея, один из которых, нет, уже два, прокусили ей брюхо и борт. Налетавшие волны разбивались об нее фонтанами брызг, и галера, охая и скрипя, насаживалась на «зубы» все глубже и глубже. Палуба заваливалась к воде, и в короткие периоды, когда голова появлялась над водой, он видел, как скатывались с нее в клокочущее море люди. Это были его парни, его кавалеристы, с которыми он дошел до самого конца этой кровавой войны. «Так не должно быть!» – рвался из пересохшего горла беззвучный крик. Злая, вопиющая несправедливость богов – забрать их жизни, когда закончились битвы, когда так близок дом!

Лицо захлебнулось в новой соленой волне, и его вновь подбросило. На краткий миг ему явилась вторая галера, черная, как тень демона. Нос ее зарывался воду, обшивка трещала, как раздавленные щипцами орехи; вопили срывающиеся в пустоту ауксиларии. Их поглощала темнота… и мрачное бурлящее море, неистовый рев которого наполнял душу животным ужасом. Его накрыло тяжелым пластом воды и потянуло по дну, крутя, переворачивая, ударяя об острые камни. «Берег уже близко!» – удивительно ясно вспыхнула в помутившемся сознании догадка. Она обнадежила, и он собрал воедино все оставшиеся у него силы, но его несло так быстро, что он испугался, что захлебнется раньше, чем успеет сделать хоть один глоток воздуха. Но у бога морей, видимо, имелись на него свои планы. Он позволил ему сделать этот короткий жадный глоток… и тут же швырнул в его голову чем-то тяжелым…

Марциала раскачивало на волнах, а возможно, в мягкой детской кроватке. Ему даже почудилось, что он слышит колыбельную, что пела ему в далеком детстве мать. Тихий, ласковый голос умиротворял и уводил в сон, а заботливая рука матери продолжала покачивать маленькое детское ложе. «Спи, мой маленький Маний, спи. Ты вырастешь сильным, красивым и смелым, и все девушки Рима будут искать встречи с тобой. Но ты отдашь свое сердце только одной. Только одна завладеет им раз и навсегда. А сейчас, мой маленький Маний, спи, набирайся сил». Колыбельная слабела, но кроватка продолжала раскачиваться. Марциал не хотел, чтобы мать уходила. Ему так неудержимо захотелось увидеть ее, что на какое-то мгновение он вынырнул из забытья и приоткрыл веки: его несли на носилках не знакомые ему мужчины, с двух сторон зеленой стеной нависал лес, и солнце уже не слепило глаза. Голос матери исчез окончательно, но вместо него возник другой, который он уже слышал раньше, высокий и чистый. «Как горный ручей», – вспомнил Марциал и повернул шею, чтобы увидеть его обладателя. Рядом с носилками шла высокая стройная девушка, из-под маленькой шапочки на ее макушке ниспадали длинные светлые волосы. «Елена. Елена Троянская, – прошептал Маний потрескавшимися губами. – Я умер. Или все еще сплю». Девушка услышала бормотание и строго взглянула на него. Однако глаза ее не метали молнии угрозы или ненависти, он обнаружил в них любопытство… и что-то еще. Она произнесла два слова на своем языке, а он улыбнулся, как мог, иссохшими устами и почувствовал себя вдруг так хорошо, что опять провалился в небытие…

Лицо ощутило влажную теплоту, как будто к нему прикасались мягкие ладони матери. Марциал вспомнил колыбельную и застонал, но не от боли, а от вспыхнувшего вновь желания увидеть мать. Он разлепил веки – они оказались тяжелыми, как промокший под дождем плащ, – и удивился отсутствию яркого света. Там, где он находился, стоял полумрак, но это обстоятельство, как ни странно, его успокоило. Робкие лучи солнца, пробивавшиеся в маленькое окошко и ласкавшие его лицо, освещали сгорбленную фигуру, что сидела рядом с ним, опустив голову. Длинные космы седых волос и маленькая грудь, выпиравшая из-под платья, указывали на то, что это женщина. Она дремала, по всей вероятности, сторожа его сон. Маний провел руками рядом с собой и почувствовал ворсистую шероховатость – он лежал на ворохе шкур, заменявших ему, видимо, и кровать, и постель. Женщина каким-то непостижимым образом уловила его движение и вскинула голову. Ее глаза, выцветшие, как и волосы, смотрели настороженно и вместе с тем не враждебно. Она улыбнулась и залепетала что-то по-своему, затем повысила голос, выкрикнув:

– Кора!

Марциал вздрогнул – в мозг точно впились сотни меленьких иголок. Он намеревался просить незнакомку не кричать, но полог жилища откинулся, впустив в него добрую порцию света. Чья-то фигура перекрыла его и шагнула внутрь. Маний прищурился, стараясь рассмотреть того, кто приближался к нему, но полумрак комнаты и слабость зрения позволяли видеть только темные контуры. Женщина опять заговорила, повторив слово «Кора» и указывая на него костлявой рукой. Тот, кто вошел, остановился у его ложа и опустился на корточки.

– Кора! – произнесла светловолосая девушка, прикладывая ладонь к сердцу и едва заметно улыбаясь ему.

Марциалу не требовалось повторять дважды или что-то разжевывать. Несмотря на боль в голове, он сообразил, что «Кора» – имя девушки. Тем не менее, позабыв собственное имя, смотрел на нее, не отрываясь, как на сошедшую с небес богиню. Ее идеальная и в чем-то дикая, особенная красота поразила его до глубины сердца. Она улыбнулась шире и кивнула ему, подбадривая.

– Маний! – опомнился он наконец, но голос подвел, сорвавшись до хрипоты. – Маний… – Большего он не помнил.

– Маний, – повторила девушка, растягивая имя, как если бы пела песню; с минуту рассматривала его, потом, резко встав, перебросилась с его сиделкой несколькими фразами, из которых он понял одно: женщину настоятельно просили следить за его выздоровлением.

Перед тем как уйти, она взглянула на него еще раз.

– Кора! – произнес Марциал, приподнимая руку в прощальном жесте. В этот раз голос его не подвел, и у него даже получилось усмехнуться.

Она не ответила, но кивнула ему с достоинством знатной особы и неспешно покинула комнату.

Глава 24

Эти дни Гай Туллий Лукан считал самыми счастливыми в своей жизни. Его больше не тревожили ни ужасы пережитой недавно войны, ни те проблемы, которые еще предстояло решить. Он убрал весь этот тяжкий груз в самый дальний уголок своей памяти и запечатал так крепко и надежно, как только мог.

«Вернусь в Пантикапей, тогда и займусь царскими делами», – сказал он себе и перестал думать о них.

Мальчика назвали Сервием, в честь отца Гая, и они с Гликерией практически не отходили от его кроватки, отлучаясь только