– Я служу императору, – мягко поправил его Кезон, – и в данном случае действую в его интересах.

– Каким образом убедить листком пергамента императора Рима, – царь сделал ударение на двух последних словах, – поступить так, как предлагаешь ты?

– Подтолкнуть к решению, которое останется в памяти потомков, напомнить, что истинное величие цезаря – в его благих делах. Клавдий не может не знать слова наших мудрецов, что исход войны только тогда бывает истинно славным, когда она завершается великодушием к побежденному врагу.

Эвнон какое-то время молчал, переваривая услышанное, затем сказал:

– Мне по душе твои слова. Но кто доставит письмо в Рим? – И повернул голову к Диомену, вызвав у того очередной приступ испуга.

– Письмо могу доставить я, – заявил Кезон, подмигнув боспорцу. – Так будет надежнее всего. Я же и привезу ответ.

Владыка аорсов широко улыбнулся и вновь покачал пальцем:

– А ты еще и хитрый человек, римлянин! Хочешь сбежать от меня?

– Царь, мы делаем с тобой общее дело. К тому же я обещал, что вернусь с ответом императора.

– Ладно, ладно, это я так, в шутку. – Эвнон выставил перед собой ладони. – У меня нет причин не доверять тебе. Скажи мне еще об одном: Котис убил бы брата, окажись тот у него в руках?

– Ты знаешь ответ не хуже меня, – вздохнул Кезон. – Он должен был бы убить его, чтобы оградить себя в будущем от возможной смуты. Однако ситуация такова, что теперь ему трудно будет выдать убийство за смерть в битве. Митридат, как ни крути, – трофей Клавдия! – Он посмотрел на царя, решая, стоит ли спрашивать о том, что давно вертелось у него на языке. – Но тогда и ты ответь мне на один вопрос: зачем тебе спасать Митридату жизнь?

– Я спасаю не его жизнь, а его честь. Он, как и я, тоже царь, хоть и бывший.

– Ну да, ну да, – задумчиво произнес Кезон, разглядывая трепещущее пламя светильника, – у царей, императоров и вождей свои законы.

Диомен переводил взгляд с одного мужчины на другого. Оба они молчали. Один, подперев рукой лоб, разглядывал сложенное у его ног оружие – меч, кинжал и небольшой жезл. Второй, не отрываясь, смотрел на оранжевый язычок огня, рвущийся вверх из медной чаши. Ему показалось странным, что после столь оживленной беседы вдруг наступила тишина. И она пугала его. Необъяснимое всегда пугает людей.

– Хочешь увидеть Рим? – спросил Кезон, когда они вернулись в свой шатер.

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – приложив руку к сердцу, мотнул головой Диомен. – У меня в Танаисе полно дел, которые я по твоей милости изрядно запустил.

– Что ж, тогда верну тебя в твой Танаис. – Кезон усмехнулся и добавил вполне серьезно: – Благодарю тебя за все, приятель. Ты сильно помог, и не только мне, а в первую очередь своему новому царю.

Диомен промолчал. Но не потому, что ему нечего было сказать. Римлянин, как, впрочем, и всегда, говорил об очевидных вещах: у него теперь действительно был новый ЦАРЬ.

Глава 22

Пантикапей – Феодосия, сентябрь 49 года н. э.

В начале месяца в Пантикапей из Танаиса прибыли первые подразделения армии. Аквила не стал задерживаться в охваченной ликованием столице и, погрузив на корабли свою кавалерию, убыл в Вифинию, откуда намеревался отправиться в Рим с личным докладом Клавдию. После короткого отдыха готовились к отплытию в Мёзию и другие римские части. Близился период штормов, что делало небезопасной любую задержку в Таврике.

Марк Гавий Флакк заканчивал переправлять из Танаиса оставшиеся отряды, в основном боспорских воинов. На один из таких кораблей, самой первой флотилии, что отплывала в Пантикапей, взошел Кезон. Они обрадовались друг другу, как будто не виделись целую вечность, и Марк настоял на том, чтобы они обмыли встречу в его капитанской каюте. Узнав, что его старый знакомый направляется в Рим, Флакк написал при нем короткое письмо отцу, в котором сообщал, что вскоре вернется домой с будущей женой. Встреча с Кезоном еще больше укрепила его в желании зажить с Туллией тихой гражданской жизнью. И теперь он считал дни, когда закончится срок его службы.

Пантикапей в эти дни наводняли массы солдат, которые, как приливные волны, то прибывали в город, звеня оружием и сотрясая камни мостовых тяжелой поступью калиг, то откатывали из него на кораблях в сторону Боспора Киммерийского. Далее путь лежал к Херсонесу, откуда, пополнив запасы воды, они брали курс на Ольвию, и уже из нее – в Томы. Погода стояла тихая и солнечная, но местные советовали не особо полагаться на нее, так как в это время года она обычно становилась капризна и непредсказуема.

Море ласкало глаз застывшей зеркальной гладью, над которой с криками носились чайки, белые как снег. Тонкие пенистые буруны бесшумно, словно гладя, накатывали на берег, и в шепоте их улавливалась такая нежная грусть, что невольно начинало щемить сердце.

– Мы как будто прощаемся навсегда! – сказал Марциал, сжимая плечи Лукана. – Я буду не так далеко, в Томах. Флакк вообще скоро вернется, чтобы похитить у тебя сестру. – Он подмигнул Марку. – И потом, с тобой остается этот великан Кассий, которого, чтоб мне провалиться, точно поцеловали боги. За всю войну – две царапины!

– Три, – поправил его Лукан, заражаясь веселым настроением друга.

Они стояли у трапа транспортной галеры, на которой Марциал отплывал в Томы. Его кавалеристы заняли три таких корабля и толпились у фальшбортов, в последний раз наслаждаясь величественным видом Пантикапея. Бросил на Акрополь города последний взгляд и Маний.

– Не будем более затягивать эту скорбную минуту, – улыбнулся он, крепко пожимая руку Лукана. – Тем более что Флакка ждут на его посудине.

– И в самом деле! – спохватился Марк. – Передай Туллии, что я прибуду с первым судном, как только откроется навигация. – Он в свою очередь пожал Лукану руку и обернулся к Марциалу: – До встречи в Херсонесе. А теперь мне пора.

Лукан стоял у каменного пирса, пока корабли флотилии не превратились в крохотные кораблики, неспешно движущиеся к проливу, за которым, искрясь и сверкая в утренних лучах солнца, простер свои темные воды Эвксинский Понт.

* * *

Подъезжая к усадьбе царицы, Гай Туллий Лукан ощутил ту легкую, щемящую радость, которую испытывает человек, приближаясь к дорогим его сердцу местам; местам, с которыми его связывают приятные воспоминания детства или юности, или незабываемые мгновения не такого уж и далекого прошлого.

Три года назад в этом самом месте для него началась новая жизнь. И это не было высокопарным звуком, которым ораторы обычно заводят толпу.