Командир попробовал представить всю тяжесть той боли, какая досталась его повелителю, и как будто сам, своими плечами и своим зачерствевшим в бесчисленных битвах сердцем почувствовал ее, пропустил через себя… и ужаснулся. Такой океан страданий не мог бы вынести ни один смертный! Но его царь, его полководец нес это бремя с достоинством истинного правителя, спрятав глубоко внутри израненной души, и продолжал при этом оставаться для своих воинов неоспоримым лидером.

– Сираки гонят свои стада на север, к Танаису, – сказал он, опуская глаза, словно в этом имелась его вина. – Туда же переместилась и ставка Зорсина.

– Конечно, не для того, чтобы напоить лошадей, – попробовал пошутить Митридат.

– Они собираются все в одном месте, – уточнил фракиец.

– И уж точно не для того, чтобы дать Котису отпор. – На этот раз слова царя прозвучали как утверждение.

– Этого мы не знаем. Во всяком случае, для меня душа кочевника – потемки.

– Я думал так же, пока не познакомился с ними ближе. – Митридат вдруг точно сбросил с плеч, одним их движением, давивший на него груз проблем; глянул на командира удивительно ясным взором и произнес: – Уводи наших людей на восток. Передай вождям дандариев, что я освобождаю их от клятвы, пусть возвращаются в свои становища. Война закончена. Это мой последний приказ. И это все, что я могу для вас сделать.

Старый воин смотрел на царя широко распахнутыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Он будто остолбенел и онемел одновременно. Однако решительность, с какой говорил царь и с какой зашагал к своей лошади, не оставляла места для сомнений.

– Государь! – с огромным трудом выдавил он из себя крик.

Митридат обернулся и, опережая его слова, покачал головой:

– Не нужно. Одному мне будет проще добраться…

Он не закончил фразы, но фракиец и так уже догадался, куда направляется его владыка. Силуэт всадника, удалявшегося к воротам лагеря, размывали вечерние сумерки, а он все не мог заставить себя сдвинуться с места, чтобы пойти и выполнить последний приказ своего царя.

* * *

Полог шатра распахнулся так резко и так шумно, что Эвнон схватился за меч, который всегда держал рядом. Сев на ворохе шкур, заменявших ему постель, он какое-то время таращился на вход, где с не менее растерянным видом застыл его охранник.

– Что стряслось?! – процедил сквозь зубы Эвнон, видя в приоткрытый проем, что рассвет только-только занимается, и от этого начиная закипать. – На нас напал Митридат?!

Охранник сглотнул и вытянул руку в предрассветные сумерки.

– Он не напал. Пришел сам, – проговорил осипшим от волнения голосом.

– Кто пришел сам? – не сразу понял Эвнон, а когда до него стал доходить смысл сказанного воином, выпучил на того глаза.

Видимо, вид его был настолько ужасен, что охранник сделал шаг назад и повторил более громко и точно:

– Митридат в нашем лагере. Один. Приехал сдаться тебе, владыка.

Эвнон вскочил, точно ужаленный змеей, заметил, что все еще сжимает в руке меч, и отбросил его в сторону, затем заорал так, что пламя светильника на столбе подпорки встрепенулось и потухло:

– Так ведите его сюда! Немедля!

Стражник исчез со скоростью степного ветра, а Эвнон замер в центре шатра, лихорадочно соображая, что все это может значить. Уловка бывшего царя Боспора или их с Зорсином хитроумный план? Но Митридат прибыл в его лагерь один! Внезапно, как удар молнии, озарила догадка: прибыл-то он в его лагерь, не к младшему брату, а с аорсами у Митридата до недавнего времени конфликтов не возникало.

«Вот и пришел мой час, – улыбнулся Эвнон. – Митридат сдался мне, и значит, закончил эту войну Я! – Он оглянулся, пытаясь разглядеть в темноте сапоги и кольчугу, сплюнул с досады. – Надо срочно послать за римлянином! Пусть узрит мой… триумф! Так они, кажется, называют в Риме подобные моменты. Заодно будет свидетелем при наших переговорах».

Он выглянул наружу, приказав одному из охранников:

– Кезона ко мне! Живо! И второго, переводчика, тоже тащите!

Глава 20

Танаис, август 49 года н. э.

Напряжение в городе нарастало: люди собирались на припортовой площади, стекаясь на нее с прилегающих улиц, и сбивались в шумные, волнующиеся группы; на крепостных стенах заметно увеличилось число стражи, которая менялась теперь гораздо чаще. Необычное оживление наблюдалось и на воде: лодки сновали между Танаисом и рыбацкими поселками в таком количестве и с такой скоростью, что невольно возникал вопрос: «Уж не готовятся ли горожане к длительной осаде?»

– Квинт! – окликнул Марк Гавий Флакк командира ауксилариев.

Помимо прямых обязанностей тот исполнял роль его первого помощника и тотчас явился на зов. После разгрома пиратов и захвата двух их кораблей авторитет Марка стал незыблем и прочен, как корабельная палуба. Молодой возраст трибуна уже никого из воинов не смущал, и даже у простых матросов не возникало сомнений в его командовании, благодаря которому ими была одержана первая блистательная победа в морском сражении.

– Трибун?! – Квинт, вытянувшись в струнку, ждал указаний.

– Что-то неладное происходит в Танаисе. – Флакк оторвал взгляд от города и перевел его на офицера. – Пошли туда лодку с отделением солдат. Пусть узнают, что так всполошило жителей.

Квинт шагнул было к фальшборту, чтобы отдать приказ, но замер, глядя на воду. Затем обернулся к командиру, кивком головы указав за борт.

– Похоже, в этом нет нужды. Танаисцы сами пожаловали к нам.

Флакк в два шага оказался рядом с офицером и глянул вниз. К борту их судна причаливала небольшая моноскила – обычная плоскодонка местных рыбаков, в которой находились четыре человека. Два, раздетые до пояса, сидели на веслах. А вот другие два, безусловно, являлись представителями богатого сословия: чистые белые одежды из тонкого льна и дорогие сандалии, холеные, надменные лица и аккуратно подстриженные черные бороды – выдавали в них тех, кто действительно управлял эти городом. Матросы сбросили им канатный трап-лестницу, и танаисцы, кряхтя и скрипя костями, поднялись на борт.

На палубе боевого римского корабля строгость их лиц исчезла, словно ее сдуло легким охлаждающим ветерком, дувшим с севера. Неуверенность, смешанная с неподобающей их положению робостью, настолько явственно проступила на физиономиях этих дородных мужей, что Флакк едва не рассмеялся. Заметил это и Квинт и, не удержавшись, кашлянул в кулак. Танаисцы вздрогнули, как если бы получили пинок под зад, но это и привело их в чувство.

– Уважаемый трибун, – заговорил тот, что был повыше ростом и старше возрастом, – мы прибыли на твой замечательный корабль с просьбой от всего нашего города и в тяжкое