– Разве этого мало?! – Эвнон наигранно вскинул густые брови.

– Благодарю тебя, царь. Я передам твои слова Котису.

Когда римлянин убыл, Эвнон взмахом руки подозвал Кезона.

– Ты все слышал, друг мой? – Он намеренно обращался к послу подобным образом, подчеркивая тем самым свое особое расположение к нему.

– От первого до последнего слова, повелитель, – ответил Кезон, в свою очередь, легким наклоном головы выказывая царю уважение.

– Что можешь сказать по этому поводу? Мне интересны твои мысли.

– Вполне объяснимое поведение загнанной в угол дичи, что только подтверждает твои же слова, владыка.

– Какие именно слова?

– Что вождь Зорсин – не полный дурак.

Эвнон, словно вулкан, взорвался смехом. Он смеялся так громко и сильно, что несчастный жеребец под ним мотнул мордой и протестующе заржал. Наконец, переведя дух и успокоившись, царь произнес, понизив голос так, чтобы его мог слышать только римлянин:

– Я не для того привел сюда моих славных воинов, чтобы победу разделили между собой Боспор и Рим. Мне тоже нужна ее часть. Поэтому, друг мой, я немедленно отправлю самых быстрых всадников на поиски Митридата. Пусть они посчитают его перышки и спровоцируют на бой.

– Не слишком ли велик риск? – усомнился в его затее Кезон.

– Не вижу здесь никакого риска, – отмахнулся Эвнон, прищурив глаза и почти прошептав: – А заодно проверим, насколько можно доверять слову Зорсина.

Вот тут Кезон действительно подивился незатейливой хитрости аорса:

– Я в очередной раз поражен твоей мудростью, повелитель. Могу тебе в этом чем-то помочь?

– Оставайся при мне – и увидишь день моей славы, – с полной серьезностью проговорил царь и повернулся к одному из вождей, чтобы отдать нужные приказы.

* * *

Когда случается солнечное затмение, весь мир погружается во мрак. Правда, на незначительное время, но его вполне достаточно, чтобы человека, наблюдающего это непостижимое для его разума явление, обуял животный страх. Он начинает молить богов о пощаде, о прощении грехов прошлых и грехов будущих, которые он, возможно, совершит. Он ищет первопричины божьего гнева в поступках других людей. И находит их. И тогда его злоба, его ненависть выплескиваются на них. Но этот хаос, порожденный руками самого человека, только усиливает уже царящий вокруг ужас, сгущая и без того мрачные краски черной непроглядной тьмы.

Нечто подобное солнечному затмению и связанному с ним ужасу обнаружил Митридат внутри себя.

Этим утром дозорные наблюдали крупный отряд аорсов, который полдня кружил вокруг их лагеря. Презрев опасность встречной вылазки, сарматы пускали в его сторону стрелы, выкрикивали оскорбления, но в конце концов удалились, оставив после себя вытоптанный их лошадьми круг травы и незримое послание: «Я рядом, я иду за тобой!» От кого именно было это послание – от Котиса или Аквилы, или от Эвнона – не играло роли. Они его нашли – и это являлось главным.

Никогда раньше Митридат не ощущал себя таким опустошенным. Одиночество вползло в его душу черной плотной массой, подобно луне, поглощающей солнце, и не оставило в ней ни лучика света, ни уголка для тепла. Ночь, холод и боль – все, что досталось ему в наследство от его же собственных амбиций, от его неуемного желания вернуть трон. Трон, который был его по праву наследства! Но в этом и заключалась вся горькая ирония судьбы. И в этом крылась причина его нынешнего состояния – досады, уныния, разочарований. Митридат пытался пробиться к свету яростью, но вспоминал погибшего Теламона, своего единственно друга, и одиночество становилось еще явственней, еще ощутимей, словно опухоль, поражая все здоровые клетки тела. Разумом, который еще подчинялся его воле, он понимал, что обязан найти какой-то выход – для себя и для своих людей, не покинувших его даже сейчас. Однако внутренняя опустошенность лишила сил поднять поникшую голову, не говоря о том, чтобы выйти из шатра и обратиться к своим воинам с воодушевляющей речью. И все же… все же, из последних сил он лихорадочно искал спасительный выход.

В какой-то момент возникло желание собрать в железный кулак остатки катафрактариев и возглавить их, выставив позади всю имеющуюся у него конницу. Ударить этой силой по врагу и пробить себе путь к свободе. Или же погибнуть, как воин, в неравной сече. Однако сколько его людей ляжет тогда рядом с ним в политую их кровью траву?! Заслужили ли они эту смерть? Он борется за власть против самозванца и Рима. А за что должны сложить свои головы поверившие ему дандарии? Тех боспорских солдат, что пришли вместе с ним, в большинстве своем дома никто не ждет. Но дандариев, этих смелых, отчаянных мужчин, ждут семьи, ждет теплый очаг. Ради какой цели должны умереть они?

Митридат вдруг вспомнил, что его самого никто и нигде не ждет. Разве что престарелая мать еще проливает слезы по своему первенцу, который, не послушав ее, поддался справедливому желанию править самостоятельно, без опеки Рима, но потерпел неудачу.

Он сжал кулаки и вскинул голову. В глазах, внезапно прояснившихся, возникла решимость отчаявшегося человека. Он сделает этот последний шаг! Но не потянет за собой в бездну гибели преданных ему людей. Пусть это будет его прощальный дар тем, кто оставался с ним до самого конца.

Набросив на плечи плащ, Митридат вышел из шатра. Стража приветствовала его ударами о землю копий. Он коротко кивнул фракийцам и направился к палатке их командира, но встретил того на полпути. Старый служака, видимо, шел к нему с докладом и весьма удивился, сообразив, что Митридат сам направлялся к нему. Тем не менее, не подав и виду, что озадачен, фракиец сразу изложил суть дела.

– Государь, я настаиваю, чтобы мы незамедлительно свернули лагерь и покинули это место. Вернулась разведка. Армия Котиса в дневном переходе от нас!

– А где аорсы? Они с ней или идут отдельно?

Вопрос царя запутал командира окончательно. Не понимая, какие мысли тревожат голову Митридата, он все же разъяснил как мог:

– Не совсем. Они двигаются параллельно армии, но на значительном расстоянии, в милю или даже более того. Разбивают отдельные лагеря и почти не общаются.

– А как же согласованность в действиях?

– Разведчики видели носящихся туда-сюда вестовых.

– Эвнон не изменяет себе! – ухмыльнулся Митридат. – Не доверяет никому, кроме себя. Хотя и правильно делает. Мне стоило брать с него пример.

– Государь! – напомнил о себе фракиец. – Еще есть вести о сираках.

Он умолк, ожидая реакции царя и его возможной вспышки гнева. Однако Митридат лишь устало покачал головой.

– Говори! – В голосе сквозило безразличие, и, по-видимому, не только к предавшему его племени сарматов,