переполненного амбициями соплеменника, которого к тому же не примет боспорский народ. Такие умозаключения Диомена несколько успокоили, и он с удовольствие расправился с куриной ножкой, запив ее доброй порцией великолепного вина (а в винах он толк знал!). Светловолосый трибун, с которым беседовал Кезон, его не интересовал, хотя он сразу узнал в нем того самого молодого офицера, который сражался рядом с Аквилой на улице Херсонеса и помог тому избежать смерти. Куда более интересны были ему три человека, занимавшие за столом главенствующие места. И Диомен переключил на них все свое тренированное внимание, по возможности ловя каждое их слово.

– Мы теряемся в догадках, – говорил варвару Эвнону царь Котис, – что побудило кавалерию сираков покинуть Митридата? Приказ их вождя Зорсина? Или собственное благоразумие?

– Я бы не назвал трусость или предательство благоразумием, – с усмешкой в рыжей бороде отвечал Эвнон. – И потом, какая нам разница! Главное, что они уже не с ним, и войско его ослаблено.

– Это так, оно ослаблено. Но все еще способно вести боевые действия.

– Тем лучше! – Эвнон хохотнул. – Значит, мечи моих воинов не заскучают в ножнах.

– Мы в этом нисколько не сомневаемся, царь, – улыбнулся ему Аквила.

– Мое слово твердо, как эта земля! – Повелитель аорсов топнул сапогом по земляному полу палатки. – А кони моих всадников быстры как ветер. Митридату не уйти от них, куда бы он ни направился. – Он вновь хохотнул. – Хотя, по большому счету, ему и идти-то некуда! Разве что скрыться навсегда в холодной Гиперборее!

– Пожалуй, для него это был бы наилучший выход, – вздохнув, сказал Котис.

– Каждое решение имеет свои последствия, – мягко заметил Аквила. – Твой брат, царь, принял решение, за которое теперь расплачиваются своими жизнями воины Боспора и Рима, и местные жители, которым нет никакого дела до распрей чужих правителей.

Диомен напрягся, увидев, как побледнело лицо Котиса при упоминании страданий, каким подверглись дандарии, меоты и другие племена здешних земель. Но юный царь быстро совладал с собой, и неожиданная жесткость его голоса вынудила Диомена вздрогнуть.

– Пока идешь к цели, неизбежно испачкаешься. Чистым ничего стоящего не добьешься.

Теперь пришла очередь удивиться Аквиле и Эвнону. Они одновременно посмотрели на Котиса, словно у того на гладко выбритом лице вдруг выросла борода, такая же густая и рыжая, как и у владыки аорсов. Возникшую паузу прервал Эвнон.

– Если мой друг, царь Котис, имеет в виду сожженный им Успе, – он сделал неопределенный жест рукой, будто отгонял мошкару, – могу вас уверить, я сам поступил бы точно так же. А если бы не нашлось под рукой Успе, то сжег другой город, все равно какой. В этом поступке главное – цель. И поскольку местные землепашцы бегут прочь, как от степного пожара, бегут, как зайцы, поджав хвосты, выходит, что цель достигнута.

Эвнон замолчал, и Диомен поразился тому, каким кровожадным огнем горели его глаза, пока он говорил. «Если эти скотоводы надумают выйти за пределы своих земель в поисках новых пастбищ, не хотел бы я оказаться у них на пути», – посетила его невеселая мысль, но слова Аквилы переключили мысли на иное.

– Именно потому, что поставленная цель нами достигнута, – все так же мягко заговорил префект, – мы начинаем движение ко второй цели. Нет смысла задерживаться здесь и терять драгоценное время. Даже если Митридату особо некуда отступать, мы не можем знать, как поведет себя в будущем царь Зорсин.

– Полностью тебя поддерживаю, командующий Аквила. – Эвнон подставил опустевшую чашу прислуге, чтобы ее наполнили, но от Диомена не укрылось, как покоробило аорса, когда префект употребил в отношении его давнего соперника титул «царь».

– Не думаю, что наш поход стоит начинать завтра, – с усмешкой заметил Котис, окидывая взглядом пиршественный стол, за которым римляне и сарматы уже пили вместе. – Перенесем его на день.

– Я как раз подготовлю депеши в Пантикапей и Танаис, – кивнул Аквила.

Эвнон же повернул голову к той части стола, где сидели Диомен и Кезон. Но, к великой радости боспорца, во взгляде его отсутствовали те лисьи огоньки, которые обычно предшествовали какой-нибудь странной выходке. Диомен с облегчением перевел дух и толкнул Кезона в бок.

– Давай, что ли, выпьем с тобой за наше здоровье!

Глава 18

Пантикапей, спустя десять дней

Известия, доставленные Клеоном из стана сираков, повергли Гипепирию в уныние. Она сама плохо понимала, что происходит в ее душе, что терзало ее всю ночь, лишив покоя и сна. На первый взгляд, все складывалось именно так, как она и желала: Зорсин внял ее доводам и отозвал своих воинов обратно, тем самым сильно ослабив союзника. Но можно ли было теперь рассчитывать на то, что Митридат, отчаявшись, начнет искать с Котисом мира или хотя бы возможности уладить их распрю полюбовно, без дальнейшего кровопролития? Зная упрямство и непомерную гордыню старшего сына, Гипепирия сомневалась в его благоразумии даже при таких трагичных для него обстоятельствах. Тем не менее в ее измученном сердце теплилась надежда, и она все утро провела за молитвой у изваяния богини Афины.

Имелась еще одна проблема – царь Зорсин, этот старый змей, непостоянный и непредсказуемый, как ветер степи. Он отослал гонца тайно, с тем чтобы так же тайно его всадники покинули войско Митридата. Могла ли она после такого открытого предательства доверять ему в будущем? Мог ли новый царь Боспора, ее сын Котис, положиться на слово человека, для которого оно – пустой звук? В другое время она бы запретила произносить при ней даже имя этого мерзавца. Но сейчас от владыки сираков, каким бы мерзавцем он ни был, как ни странно, зависело очень многое. И в первую очередь – скорое окончание войны, что перевешивало на чаше весов все остальное…

Рассуждая о положении вещей и стараясь унять душевную боль, Гипепирия присела на скамью в прохладной тени портика. Утро уступало позиции полудню, жаркому, душному, но царице казалось, что это горе сдавливает ее сердце горячими тисками, не позволяя ей полноценно вздохнуть. О, как бы она хотела набрать полной грудью этот обжигающий воздух и забыть навсегда о том, от чего бежала всю жизнь – о распрях, войнах, предателях, о ненавидящих (или непонимающих!) друг друга детях!

– Тетушка! – вырвал ее из пелены мыслей голос племянницы. – Я всюду тебя ищу, сбилась с ног!

– Не пугай меня так, Гликерия, – вздохнув, устало улыбнулась ей царица. – Я давно уже не жду добрых вестей.

Молодая женщина смутилась. Такой изможденной и разбитой, будто на нее свалились все беды мира разом, она видела царицу-мать впервые. Гипепирия словно постарела за