class="p1">– В этом случае они не будут проклинать нас за все свои беды, – объяснял он Котису мотивы такого решения, – и в будущем, возможно, примут нас как союзников и друзей.

Лукан, ехавший по левую руку от царя и слышавший каждое слово их разговора, был вынужден согласиться с рациональностью доводов префекта, который между тем продолжал развивать свою мысль:

– Мы вступаем на земли сираков. А слухи в этих краях распространяются со скоростью степного пожара. Не ошибусь, если предположу, что, услышав о нашем миролюбии в отношении тех, кто не выступает против нас с оружием в руках, здешнее население узрит опасность уже в Митридате. В нем, а не в нас они будут видеть корень зла, пришедший на их землю!

– А как же Успе? – подумав, спросил Котис. – Вести об участи этого города бегут впереди нас.

– Не стоит идеализировать местных варваров. Каждый из них, как, впрочем, и большинство в нашем мире, заботится лишь о собственной шкуре. Скорее всего, они будут считать, что граждане Успе сами накликали беду.

– А потом сами же и подпалили свой город.

– Да хотя бы и так. – Аквила равнодушно пожал плечами. – Свидетелей нет, а людское воображение нарисует такие картины, какие ему удобны.

Лукан внутренне содрогнулся. Префект, которого он безмерно уважал как командира и как человека, спокойно говорил о вещах, от которых самого Гая бросало в дрожь. Война может оправдать многое. Но только не равнодушие! Она может списать насилие на вынужденную меру и похоронить истину под обломками разрушенных зданий. Может сделать из обычного убийцы героя и, наоборот, из благородного героя – жестокого убийцу. Но война – это и есть убийство. Причем убийство массовое! И сколь бы ни велико было горе, которое она несет с собой, подобно чуме, выкашивающей целые народы, место состраданию всегда должно найтись. Не в сердце, так в делах. Иначе чем тогда человек будет лучше дикого зверя?

– Не совсем так! – неожиданно для себя усмехнулся Лукан. – Свидетели остались! Население первой, соседней с Успе, деревушки успело укрыться в лесу. Они лишились домов, но сохранили жизни.

Его развеселила сама мысль, что план по зачистке территории дал сбой. Тогда за эту оплошность никого не наказали, посчитав событие такого масштаба незначительным. И вот теперь выяснялось, что было бы лучше, если б умерли все – все жители Успе и его окрестностей.

Котис, вспомнив ту историю, нахмурился. Аквила же не придал словам трибуна видимого значения.

– Будем считать, что их спасли боги, – высказал он первую пришедшую в голову мысль. – И так скоро будут считать все.

– Возможно, – согласился с ним Котис. – Божественное вмешательство всегда вызывало у людей внутренний трепет. И никогда не поддавалось сомнению.

– А большего нам и не нужно.

– Если ограничиться новой легендой об Успе, то я с тобой соглашусь. Но, префект, у меня большие планы на будущее!

– Я имел в виду исключительно наши деяния в этом несчастном городке. – Аквила с почтением чуть склонил голову. – И нисколько не сомневаюсь, что Боспорское царство будет процветать.

– Направляемое моей рукой, – поправил его Котис.

Префект еще раз почтительно кивнул:

– Разумеется, царь, твоей крепкой рукой.

Беседа царя и префекта начинала Лукана утомлять, и поэтому появившиеся из-за пригорка всадники, мчащиеся к ним во весь опор, воспринялись им как подарок судьбы. Он насчитал не более десятка человек. Однако за ними вскоре показались другие, уже большие числом, но двигавшиеся не так быстро. Первая десятка неслась лихим галопом; плащи, серые от степной пыли, развевались за спинами наездников, как грязные трепещущие языки. Белый плюмаж на шлеме первого всадника трепетал на ветру, он напоминал птицу, готовящуюся взлететь с отполированного до блеска железа.

«Марциал!» – узнал Лукан рыжую кобылу друга, а вслух произнес:

– Турма разведки возвращается.

– И, видимо, у них есть что нам сообщить! – добавил Аквила.

Подъезжая к царю, Маний Марциал придержал лошадь и, когда поравнялся с командирами, четко и бодро доложил:

– Мы обнаружили первое становище сираков. Оно покинуто ими только вчера.

Котис посмотрел на префекта, невозмутимо восседавшего на своем сером красавце-жеребце.

– Что это может означать?

– Лишь то, что Зорсин избегает столкновения. – Аквила наморщил лоб и выдвинул собственное суждение: – Маловероятно, что он хочет заманить нашу армию вглубь своей территории для того, чтобы, измотав маршами, дать бой.

– Но такое все-таки возможно?!

– Не думаю, – ответил за префекта Марциал и протянул царю две сарматские стрелы, туго связанные между собой белой тесьмой. – Мы обнаружили это в покинутом кочевье.

– Где именно? – заинтересовавшись, попросил уточнить Аквила.

– В центре стойбища, у столба с какими-то знаками… или узорами.

– Это священный столб сираков с ликами их предков, – с серьезным лицом объяснил префект. – А стрелы – их послание нам.

– Послание, с каким смыслом? – Внешне Котис был совершенно спокоен, и лишь вспыхнувшие в глазах огоньки выдавали его внутреннее нетерпение. – Мы можем его понять?

– Нужно обратиться к аорсам, это по их части, – предложил Лукан.

Котис вернул стрелы Манию, распорядившись:

– Попроси от моего имени царя Эвнона растолковать это. – И, улыбнувшись, прибавил: – Уверен, ему будет любопытно узнать, что хочет сказать нам его друг — царь Зорсин.

Марциал в сопровождении десятка своих людей умчался к колонне аорсов, на ходу отослав остальную часть турмы в расположение алы. Лошади его всадников еще сотрясали копытами степь, а Гай уже одну за другой строил догадки по поводу смысла странного послания сираков. Выглядело оно не только странно, но и в какой-то мере символически, словно Зорсин, напоминая о себе, проверял противника на сообразительность. При других обстоятельствах это бы выглядело, по меньшей мере, забавно. Но только не в ходе боевых действий на чужой территории. И не в случае с сарматами, о хитрости и коварстве которых на Боспоре ходили легенды.

* * *

Эвнон лишь мельком взглянул на жиденький пучок стрел, и лицо его приобрело настолько довольный вид, что Марциал невольно улыбнулся. Заметив за спиной царя, в окружении охраны, Кезона, он едва заметно кивнул ему.

Между тем правитель арсов вновь напустил на себя подобающий его положению вид – важный и бесстрастный.

– Зорсин не желает воевать с нами. – Он потряс зажатыми в руке стрелами. – Этим посланием вождь сираков сообщает, что стрелы его воинов не покинут своих колчанов.

– А что означает белый цвет бечевки, которой они перетянуты?

Маний ждал уточнения, но Эвнон не торопился, рассматривал стрелы, прищурив глаз, как будто обдумывал, что именно сказать. Наконец протянул пучок римскому офицеру, пояснив:

– Белый цвет – цвет мира. Передай царю Котису, что Зорсин готов пойти с ним на примирение. Таков смысл послания.

– Это