– Я не смог предотвратить еще одно бессмысленное убийство, – произнес Лукан, опустив голову.

Опустошенность его голоса Марциала, похоже, не удивила, напротив, он понимающе вздохнул:

– Это война, дружище. И такое случится еще не один раз.

– Всадники Эвнона как будто решили наверстать упущенную возможность убивать, – между тем продолжал Гай. – Я уже начинаю жалеть о том, что этот варварский царек появился здесь. Нам вполне хватало и тех отрядов, что он прислал ранее.

– Не нам обсуждать поступки царей, – заметил Маний и громко выдохнул. – А впрочем, я согласен с тобой: достаточно было и той помощи, что он уже оказал нам.

– Как думаешь, Митридат решится на новую битву?

– Еще вчера я бы, не задумываясь, ответил утвердительно. Но сегодня не уверен, что он даже помышляет о ней.

– Тогда все разрешится довольно скоро, – проговорил Лукан, как бы рассуждая сам с собой. – Он не сможет петлять среди этих гор и долин вечность.

– А мне тут нравится! – Марциал потянулся, зевнул и подмигнул товарищу: – Интересно, понравились бы местные красоты твоей жене?

Напоминание о Гликерии наполнило Гая теплом. Он вспомнил, что давно не давал о себе знать, и решил сегодня же написать супруге письмо.

* * *

Если камни ложатся черным краем вверх – это к несчастью, потерям и близкой скорби. Митридат мрачно смотрел на черные бока гадальных камушков, которые, словно издеваясь, подмигивали ему матовым блеском. Он редко прибегал к этому варварскому обычаю, не особо веря в его эффективность, но если уже решался провести, то соблюдал положенные при этом правила и обставлял все так, чтобы никто не застал его за этим богопротивным деянием. Но в этот раз, когда на кону стояло будущее, он пренебрег мерами предосторожности. В конце концов, в войске полно варваров, проводящих за гаданием каждый десятый день. А мнение остальных – пыль на ветру. Куда он дунет, туда и полетит…

В палатке стоял терпкий запах благовоний, настолько плотный, что пощипывал глаза. Пламя светильников тянулось вверх, не дрожа, будто и оно застыло в немом шоке от перспективы безрадостного будущего. Но вот оно всколыхнулось, нарушив свою неподвижность, затрепетало. И Митридат резко повернул голову к откинувшемуся пологу палатки.

По злому лицу начальника охраны он понял, что появился тот с недобрыми вестями, как будто гадальные камни не стали дожидаться завтра и уже сегодня начали осуществлять свое пророчество.

– Что у тебя?! – бросил ему Митридат, напрягшись, как лев перед прыжком.

– Подлые твари! – сорвалось с губ фракийца, и его брови сошлись в одну линию. – Конница сираков покинула нас, государь! Они сбежали, все до единого всадника!

Митридат какое-то время смотрел на него непонимающим взором, а потом вдруг рассмеялся. Смеялся долго и громко, глядя изумленному командиру прямо в глаза; смел рукой камушки, и они разлетелись по палатке черно-белыми горошинами. Наконец, успокоившись и переведя дыхание, все еще глядя в широко распахнутые глаза фракийца, он произнес:

– Я должен был предвидеть их предательство, уже после первой битвы им нельзя было доверять.

– Точно так, государь! – кивнул начальник охраны.

Митридат отпустил его взмахом руки:

– Оставь меня одного. Мне нужно подумать.

Полог палатки опустился, и с его шорохом в душу Митридата вползла ночь. Еще вчера в ней сияло солнце надежды, но сегодня оно закатилось куда-то далеко, в холодную, темную даль неизвестности… и безысходности.

Обхватив голову руками, он сжал зубы и беззвучно застонал.

Глава 17

Эвнон предоставил послам полную свободу передвижения. Но в пределах походного лагеря аорсов. Он намеренно не представил их Котису и Аквиле, сперва желая удостовериться в дружественном расположении к своей особе как юного царя Боспора, так и римского военачальника. Прощупывая искренность намерений новых союзников, он не забывал и о надежности этого союза, который мог принести ему в будущем неплохие барыши. Осмотрев римский лагерь и понаблюдав за воинами, которых они называли «легионерами», Эвнон пришел к выводу, что пешие бойцы этих чужеземцев вполне достойны его царского восхищения. Их оружие, доспехи, но более всего дисциплина пробудили в царе не только зависть, но и врожденное чувство осторожности. «Этот словоохотливый посол был прав, – говорил он себе, – с его народом выгоднее иметь мир». Не осталась без его похвалы и римская кавалерия. Однако собственные всадники, по мнению Эвнона, все-таки были эффективнее. Он сказал об этом Аквиле, и тот сразил его ответом, сообщив, что Рим охотно нанимает в свои армии конные отряды других народов. Эвнон промолчал, но в уме стал прикидывать, какие суммы смогли бы выручить аорсы за службу у латинян. Его воображение рисовало несметные горы богатств и военных трофеев, и он решил, что не имеет смысла и дальше держать дорогих гостей взаперти.

После того как армия Боспора навела ужас на местное население, Котис и Аквила пришли к единодушному мнению, что следует незамедлительно возобновить преследование Митридата. Тот факт, что бывший царь лишился конницы сираков, еще не означал, что у него не осталось зубов, чтобы драться. И даже свежие отряды аорсов, которые привел в армию противника лично царь Эвнон, вряд ли заставили бы его отказаться от своих планов.

– Пока гадюка ползает, она кусается! – сказал как-то Котис Аквиле, и префект поразился такому необычному сравнению в отношении родного брата.

Как бы то ни было, но до того, как обе армии – Боспора и аорсов – выйдут на марш, этикет требовал оказать надлежащее уважение высокой особе – царю союзников Эвнону. По этому поводу в царском шатре Котиса накрыли столы, и на скромный походный пир были приглашены все высшие офицеры войска. Эвнон сообщил своим гостям, что они идут на прием вместе с ним, в последний момент и долго наслаждался зрелищем их вытянувшихся физиономий. Но правда состояла в том, что новость эта была воспринята каждым из послов по-своему. Кезона такая неожиданная «свобода» озадачила, хотя он и ждал встречи с Луканом, как глотка оздоровляющего воздуха. Диомена же бросало в дрожь от одной лишь мысли, что ему предстоит столкнуться лицом к лицу с префектом Аквилой. И пусть римлянин не знал, кто стоит за покушением на него в Херсонесе, чья воля направляла руки наемных убийц, Диомену от этого знания было не легче. Уже одно то, что придется сидеть за одним столом с человеком, у которого он намеревался отобрать жизнь, лишило его аппетита. Тем не менее, чтобы не огорчать царя, они выразили ему глубочайшую благодарность за оказанную им высокую честь.

– Сопровождать тебя, владыка, на таком значимом мероприятии, – склонив голову, заявил