своей матери, царицы Гипепирии. В Риме тогда сочли это за блажь варварского царька и благополучно об этом забыли. А напрасно: варварский царек строил боевые корабли с такой скоростью, что вскоре его скромная флотилия превратилась в мощный флот, взявший под свой контроль весь Понт Эвксинский. Чтобы притушить пламя негодования, готовое охватить подозрительные души императора и сенаторов, Митридат в качестве посла мира отправил в Рим младшего брата. Посылая Котиса в сердце Империи, он предполагал, что, помимо примирительной миссии, тот своими глазами узрит будущего врага изнутри и, возможно, почерпнет у латинян то, что в свое время упустил он сам. Однако он просчитался – Котис убыл в Рим, имея в голове собственный план. И он никак не вписывался в тот, над которым последние годы, не покладая царственных рук, трудился его старший брат.

Митридат не ожидал удара в спину. И когда римские друзья сообщили ему о том, чем на самом деле занимается Котис, он сначала не поверил. Но письма приходили снова и снова, подтверждая первоначальную информацию – Котис убедил императора Клавдия в неблагонадежности брата и в твердом намерении того править Боспором самостоятельно, без опеки Рима, – и в конце концов Митридат принял случившееся как данность. Снова заработали верфи, спуская на воду новые корабли, каменщики и плотники трудились над восстановлением обветшалых стен городов и скифских валов, новобранцы обучались ратному делу. И как только Клавдий официально провозгласил Котиса новым правителем Боспора, он уже не сомневался: война стучится к нему в дверь.

Не вся аристократия царства поддерживала его устремления. Многие, особенно богатые купцы, роптали на большие налоги, на тяжкое бремя расходов, свалившихся на их плечи. Подготовка к войне требовала крупных сумм денег, иначе просто не бывает. Вот только сама война, даже ее перспектива, не вдохновляла добрую половину зажиточных боспорян. Одним она приносила доход, другим – убытки. А некоторым так и вовсе разорение. Митридат все это знал, но остановить закрутившееся колесо событий уже не мог, да и не хотел. Начатые в государстве преобразования необходимо было закончить, насколько позволяло время – подготовиться к войне, а врага – встретить со всем мужеством, на какое способны истинные сыны Боспора. В таком напряжении ума и сил он жил в ожидании неизбежного столкновения с Римом. И нельзя сказать, чтобы это состояние его угнетало. Угнетало другое – отношение ко всему происходящему его матери. Гипепирия не говорила открыто, но он чувствовал, он видел в ее глазах, жестах, походке, слышал в интонациях голоса, что она не одобряет конфликта с Империей. Более того, как ему казалось, она приняла сторону младшего сына…

Воспоминания о матери согрели душу, наполнили теплом озябшее тело. Лагерь спал, освещенный кострами ночных дозоров. Запахнувшись в плащ, Митридат еще раз взглянул на серебрившийся в свете луны поток воды и направился к своей палатке. Он шел твердой, уверенной походкой, как человек, не сомневающийся в успехе завтрашнего дня. И когда опустился на ворох шкур, заменявших постель, приказал рабу подать ему теплого вина.

«Это поможет мне заснуть, – решил он, сбрасывая с плеч походный плащ. – Новый день принесет новые заботы. Поэтому нужно выспаться».

* * *

Разбудил Митридата шум у входа в палатку. Он сел на ложе, пытаясь понять, сколько времени спал. Мышцы тела слегка затекли, но голова оставалась ясной, как если бы он не ложился вовсе. Когда в палатку вошел один из телохранителей-фракийцев, он уже стоял во весь свой немалый рост, застегивая на поясе большую золотую пряжку кожаного ремня. На ней умелыми руками мастера было нанесено изображение стреляющего из лука Геракла, а кожу самого ремня украшали золотые и серебряные бляшки с вкраплениями драгоценных камней. Когда-то он принадлежал его отцу, царю Боспора Аспургу, дело которого он продолжил, но так и не сумел довести до конца. Впрочем, не все еще потеряно, и борьба продолжается.

– Государь! – начал фракиец, застыв на пороге. – Вернулись дандарии.

– Которые? – Митридата начинала раздражать необходимость вытаскивать из телохранителя слова чуть ли не силой. – Те, которых я отправил в селения меотов за пополнением? Или из дальнего дозора?

– Из дозора, государь, – кивнул воин. – И у них тревожные вести.

– Говори же, не тяни!

– Замечено крупное передвижение аорсов. Их конница движется на юг, их тысячи, государь!..

– На юг?! – повторил за фракийцем Митридат и усмехнулся: – Они идут на соединение с Котисом, бесспорно.

– Это не все. – Телохранитель потупил глаза в пол. – Треть кавалерии аорсов – тяжеловооруженные всадники. Они следуют во главе всего войска.

«Это еще не войско, но сила значительная», – подумал Митридат, а вслух произнес:

– Благодарю тебя, можешь идти.

Когда воин удалился, он взял перевязь с мечом и, перекинув ее через плечо, шагнул к выходу. Пальцы ощутили прохладу резной рукояти, но в душе уже не было той уверенности, что наполняла ее вчера. То, что в коннице аорсов много катафрактариев, говорило об одном – возглавляет ее лично царь. У Эвнона достаточно и всадников, и собственных амбиций, чтобы открыто выступить против Зорсина, а значит – и против нового правителя дандариев. Но как теперь поведет себя его союзник? Не предаст ли, когда у него каждый конник на счету? Митридат тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли прочь.

«У Зорсина с Эвноном давняя вражда, и вряд ли она иссякнет в один день», – сказал он себе и решительно откинул полог палатки, выходя к своей армии.

Глава 16

Котис приказал сжечь дотла еще одно селение, которому не повезло только потому, что находилось оно неподалеку от несчастного Успе. Накануне полыхала ярким пламенем деревушка пахарей, прибившаяся к притоку Гипаниса севернее городка, но жители ее успели уйти в горы и тем самым сохранили свои жизни. Второй небольшой поселок отстоял от Успе чуть дальше и западнее, и его обитатели не имели возможности спастись в горах – для этого им потребовалось бы пересечь долину, а она находилась под контролем армии боспорского царя. У жителей оставался единственный путь бегства – по реке, и они в спешном порядке, поскольку лодок на всех не хватало, стали сооружать плоты. Кавалерия врага ворвалась в селение, когда погрузка в челноки и на плоты шла полным ходом…

Вызвавшись командовать карательным отрядом боспорской кавалерии, Лукан преследовал единственную цель – удержать солдат от бессмысленной бойни, ну или хотя бы свести ее к минимуму. Его глубоко впечатлил рассказ Марциала о жестокости, с которой вырезали жителей Успе у восточных ворот города, не пощадив при этом ни стариков, ни детей. Поэтому, чтобы как-то задержать кавалеристов,