иное, как обращение к царю Боспора: я больше не воюю на стороне Митридата, я хочу заключить с тобой мир.

Квинт в недоумении нахмурил лоб.

– Мы заключим с Зорсином мир?

– Заключим, – кивнул ему Флакк и неожиданно поинтересовался: – Так как, в конце концов, поступили с овцами?

– Завели внутрь и передали городским властям. Сказали, что забьют всю отару на праздник в честь победы Котиса.

– А вот это правильное решение! – заметил Флакк, даже не пытаясь сдержать смех.

Глава 21

Армия остановилась в трех днях пути от реки Танаис. И в двух милях от стана Зорсина, в котором тотчас началось активное движение: всадники носились между шатрами, скакали в степь и исчезали в рощицах, возвращались обратно и опять носились между шатрами и кибитками.

– Разворошили мы муравейник варваров! – сказал Кассий, почесывая небритую щеку.

Они с Гаем Туллием Луканом стояли на возвышенности, с которой открывалась вся панорама местности: заросшая густой сочной травой долина с жиденькими рощами и отдельными невысокими деревцами, стоявшими, как одинокие путники, потерявшиеся в этом океане травы. Тонкая лента воды – то ли ручья, то ли мелкой речушки – разрезала долину на две части, как бы проводя условную границу между двумя вражескими лагерями. Но были ли они теперь «вражескими»?

– Как думаешь, Зорсин принесет клятву верности Риму? Или это его уловка, чтобы выманить нас на сражение? – Кассий не отрывал взгляда от стана сираков, машинально сжимая крепкими пальцами рукоять гладия.

– Сражением нас не испугать. И он это знает, – не задумываясь, ответил Лукан, поскольку находился в тот день в палатке Котиса. – Его послы не просто заверили нас в искреннем желании их царя заключить мир, но и притащили с собой его меч, который положили у ног Аквилы и Котиса.

– И что с того? – хмыкнул Кассий, не особо понимая процедуру переговоров. – Зорсин – царь! У него этих мечей, что блох на теле бродячей собаки.

– Да, мечей у правителя может быть много, – согласился с товарищем Гай и тут же возразил: – Но такой только один. Этот меч передается по наследству от отца к сыну – наследнику трона.

– Хорошо, меч он отдал в знак своей покорности, а значит, сражению не бывать. Но кого он боится больше, Котиса или Аквилу? Меч ведь положили к ногам обоих!

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что Рима он опасается гораздо сильнее, чем молодого царя Боспора.

– Вот здесь я варвара понимаю: гнев Рима куда опаснее угроз Боспора, который без нашей Империи не простоял бы и дня.

– Он простоял бы и дольше, но только под управление Митридата. Это мы, римляне, дали Боспору другого царя.

Кассий посмотрел на приятеля, в удивлении приподняв бровь.

– Тебе, дружище, не нравится новый хозяин Боспора?!

– Хозяин Боспора – это Рим! – поправил его Лукан. – А Котис, нравится он мне или нет, – мой родственник.

– Прости, я совсем забыл! – рассмеялся Кассий и хлопнул Гая по плечу. – Признаться, я тебе завидую. Красавица-жена, почет и уважение при дворе. Что еще нужно человеку для счастливой жизни?!

На этот вопрос Лукан отвечать не стал, указав центуриону на выехавшую из стана сираков кавалькаду всадников:

– Очередные послы Зорсина. На этот раз, видимо, будут договариваться о дне присяги.

– У меня пальцы свербят, – признался Кассий, – так хочется посмотреть на это представление.

– Обязательно посмотришь, – улыбнувшись, пообещал ему Лукан и тут же напомнил: – Нужно успеть на совет. Даже не сомневаюсь, что сегодня он начнется с торжественного приема сираков…

Он оказался прав: послов Зорсина приняли со всеми подобающими почестями, поскольку предмет обсуждения имел архиважное значение – день и место самой церемонии. Особое внимание было уделено тексту клятвы, которую должен был произнести царь сираков, присягая на вечную верность императору и Риму. Отпустив послов, Котис и Аквила сообщили офицерам о намеченном на завтра войсковом смотре, после чего отпустили и их. Лукан нашел Мания Марциала, и они проболтали до полуночи о том, чем займется каждый после войны. У Гая подходил к концу пятилетний срок службы трибуном, и он не горел желанием вернуться в Рим. Что до Мания, то он давно решил остаться в армии, с которой у него была связана вся жизнь. Но чего он желал больше всего, так это быстрее вернуться к Галлу, под его командование.

На следующий после смотра день, у речушки, которую накануне наблюдали Лукан и Кассий, сошлись две армии – союзников и сираков. Сошлись не для того, чтобы выяснить, кто сильнее в бою, а дабы положить кровопролитию конец. Боспорские и римские воины сверкали начищенной броней, даже аорсы привели в порядок кольчуги и амуницию лошадей. Эвнон держал всадников на расстоянии, на правом фланге, но не очень далеко, так как горел желанием и видеть, и слышать «позор» своего недруга в мельчайших подробностях. Сам Зорсин явился разодетым, точно по случаю собственной свадьбы, и Котис узрел в этом благоприятный знак.

– Если он считает этот день таким значимым для себя, – сказал он Лукану, – то нам это только на пользу.

Зорсин и его свита из десяти всадников – не менее пышно облаченных вождей – пересекли речушку. Остававшееся на другом берегу воинство хранило гробовое молчание, лишь кони похрапывали да били копытами землю, не понимая, к чему такая заминка. Когда процессия царя сираков приблизилась к группе римских командиров, Аквила подал знак рукой, и два центуриона, которых выбирал лично Кассий, вышли вперед. Они несли большой серебряный поднос с ручками, на котором стоял бронзовый бюст императора Клавдия. При каждом шаге офицеров бюст покачивался, и создавалось впечатление, что Клавдий благосклонно кивает головой, как бы приветствуя всех, кто собрался на этом поле. В трех шагах от царя сираков центурионы замерли, и тот был вынужден спешиться.

– Цезарь смотрит на тебя! И ждет твоей клятвы! – торжественным голосом произнес Аквила, вперив в Зорсина холодный взгляд.

Царь подошел к подносу, какое-то время смотрел на изображение Клавдия, словно пытался запечатлеть его в своей памяти, затем тяжело опустился на колени.

– Вот и свершилось! – опять шепнул Лукану Котис. В его негромком голосе отчетливо звучало торжество победы, и Гай подумал, что с удовольствием променял бы этот день на объятия жены. Он не усматривал радости в унижении человека, пусть даже и врага.

Зорсин произносил слова клятвы, стоя на коленях и приложив к сердцу обе руки. Он тяжело дышал, но говорил громко и отчетливо. И не сводил глаз с застывших глаз императора. Он клялся в верности своей и своих сыновей, и сыновей их сыновей; он обещал по