первому зову цезаря выступить на его врагов и отдать за него, если понадобится, свою жизнь. В заключение он поклялся богами сарматов, что даже в мыслях своих не замыслит измены против великого Рима… и простерся ниц пред изображением цезаря.

Лежал он долго, вытянув руки к подносу с бюстом, и лишь двигавшаяся от глубокого дыхания спина давала понять, что царь еще жив. В эти томительные, напряженные мгновения Лукан позавидовал Марциалу, ала которого располагалась на левом фланге, в самом конце их строя. Наконец Зорсин оторвал от земли грузное тело, но, прежде чем встать на ноги, еще раз посмотрел в неживые глаза Клавдия. Гай попытался понять, что кроется за его взглядом, однако не увидел ничего, кроме пустоты. Глаза царя казались такими же мертвыми, как и у бронзового изваяния. К тому же, как и все сарматы, истинные чувства Зорсин держал внутри себя. Наконец он поднялся, обозначил наклоном непокрытой головы уважение Котису и Аквиле и вернулся к свите. На лошадь он взобрался удивительно легко для своего немалого веса и, перехватив поводья, с достоинством выпрямил спину. При этом на лицах его вождей по-прежнему не отражалось ни одной эмоции. Они будто надвинули на них маски и ждали, как и их государь, окончания этой навязанной им процедуры.

– Кажется, церемония закончилась, – услышал Лукан голос Пеллы, первый раз за все время церемониала. Ветеран-префект, явно заскучавший под жарким солнцем, протер платком шею и позволил себе предположить: – Сейчас последует торжественная речь, скорее всего, Котиса, и мы разойдемся с сираками лучшими друзьями.

* * *

Эвнону не терпелось покинуть поле, но этикет требовал от него царской выдержки. Он увидел уже достаточно – как опустился на колени, а потом вытянулся перед куском бронзы, как последний раб, его давний недруг – и сгорал от желания поделиться увиденным с Митридатом, своим высокородным пленником. Или же гостем? Эвнон еще не пришел к окончательному решению, в качестве кого бывший царь Боспора находится в его лагере.

Как только Котис закончил длинную высокопарную речь о новом крепком союзе и перспективах его процветания, Эвнон развернул лошадь.

«А мальчишка научился красиво говорить! – усмехнулся он, вспомнив зажигательный поток слов, лившийся, точно горный водопад, из уст юного царя. – Возможно, для меня даже лучше, что на трон Боспора сел он, а не матерый хищник, как его брат».

Тем не менее, явившись в лагерь, он первым делом вызвал к себе Кезона и скупо, но уделяя особое внимание унижению Зорсина, описал ему события этого утра. Диомен переводил, ловя каждое слово царя и даже не скрывая, насколько ему любопытно. Что могло так заинтриговать боспорца, Кезон не понимал, но допускал личную заинтересованность Диомена в том, какие силы будут править его миром после войны.

– Я рассказал это для того, чтобы понять, – подавшись вперед, понизил голос Эвнон, – как мне поступить с Митридатом. Он сдался мне, а значит, по закону войны, он мой пленник. Но сейчас, когда война окончена и Зорсин больше не представляет для Котиса и Аквилы угрозы, они могут потребовать его выдачи! Как мне быть? Я бы не хотел лишаться такого важного заложника. Но и вступать в конфликт из-за него с Боспором и Римом было бы глупо.

– Да, преподнес тебе Митридат подарок. – Кезон запустил пальцы в бороду, задумавшись, что может посоветовать царю в такой непростой ситуации.

– Вот и я о том. Так как мне лучше поступить? Подскажи.

– Есть у меня на этот счет одна мысль…

– Изложи ее! – воспрянул духом Эвнон. – Твоим словам, римлянин, хоть ты и чужак, я верю.

– Каждое решение, какое принимает человек, имеет последствия, – начал Кезон издалека, решив подвести владыку аорсов к самостоятельному выводу. – И за эти последствия ему в любом случае придется держать ответ. Перед людьми, перед богами – не важно. Важно, какие последствия свалятся на его голову в результате принятого когда-то решения или совершенного действия. Хорошо, если это будет богатство, победоносная война либо благодарность спасенного человека…

– Или же собственная сохраненная жизнь, – задумчиво проговорил Эвнон.

– Да, собственная сохраненная жизнь, – повторил Кезон, продолжив: – Если сейчас ты, государь, примешь неверное решение, в будущем оно может принести тебе такой ком проблем, с которым ты не разберешься до конца своих дней.

– Именно поэтому я прошу у тебя совета.

– Не отказывай Котису напрямую в выдаче его брата. Потяни время.

– Как долго?! Я же не смогу вечно держать Митридата у себя!

– Этого и не нужно. Ни Котис, ни Аквила не посмеют пойти против воли императора.

При последнем слове Эвнон даже привстал на подушке, вскинув в удивлении густые брови. Его рот приоткрылся, обнажив два ряда ровных белых зубов, и захлопнулся снова. Затем распахнулся опять:

– Император?! Он далеко, а мы все рядом – Аквила, Котис, Митридат и я! Решать все равно придется в этом кругу.

– Э-э-э, не скажи, – протянул Кезон, кивнув царю. – Разрешение на эту войну дал Клавдий, вот и получается, что главная часть славы за ее победоносное завершение должна достаться ему.

– Я пока тебя не совсем понимаю. К чему ты клонишь?

– Решив выступить против Рима, Митридат выбрал путь, который привел его к краху. И теперь он пленен последствиями этого ошибочного решения. Ни тобой, царь, и ни Котисом. А именно последствиями своей самонадеянности. Как думаешь, достаточно ли он наказан за нее?

– Мне трудно судить. – Эвнон наморщил широкий лоб, потер пальцем висок. – Я никогда не испытывал к Митридату неприязни. Возможно, сложись все иначе, мы даже были бы союзниками.

– А смог бы ты пощадить своего врага, которого одолел на поле боя?

– У сарматов в таком поступке нет бесчестия. Такой поступок – высшее проявление доблести… Постой, не хочешь ли ты сказать… – На лице царя появилось понимание.

– Именно! – с облегчением выдохнул Кезон. – Клавдий, конечно, Митридата не простит, это подорвало бы его репутацию, как в самом Риме, так и за его пределами. А вот проявить великодушие к побежденному врагу и не вести его в цепях, как раба, по улицам Рима, он вполне может. Нужно только постараться его убедить в выгоде такого поступка.

– И какая императору может быть выгода? Новая волна любви римской толпы? Или же есть что-то еще?

– Есть! Собственное себялюбие, еще большее, чем у Митридата. И поэтому ТЫ должен написать Клавдию письмо. Оно послужит щитом, за которым твой пленник будет недоступен для Котиса и Аквилы. Заодно явишь свою царскую мудрость императору.

Последняя мысль латинянина Эвнону особенно понравилась. Он огладил бороду, прищурил глаза и покачал пальцем:

– А ты смелый человек, римлянин!