мирно беседуют у теплого очага; возможно даже, пьют терпко-сладкое вино и вспоминают его, Марка…

Корабль начал заваливаться на правый борт, и вопли людей вернули его к действительности. Он едва устоял на ногах, когда очередной поток воды прошелся по палубе, сметая все, что было можно. Ауксиларии карабкались к левому борту, который облепили легионеры, напоминая упорных морских крабов, и Флакк мысленно похвалил Квинта за исполнительность. Судно качнуло, но уже в другую сторону, и оно приняло прежнее положение. Правда, ненадолго. Заскрипев, как древний старик, септирема стала забирать носом в открытое море, грозное, бурлящее, непредсказуемое.

– Нужно уводить корабль от берега! – прорезал шум ветра надтреснутый голос капитана.

– Уводи! – ответил ему Марк, чуть не сорвав и свой голос.

Септирему раскачивало, словно она была легкой игрушкой в могучих руках вод, но она продолжала ползти вперед, раскалывая носом обрушивавшиеся на нее валы волн. Люди больше не кричали, они с ужасом в глазах следили за каждой новой стеной воды, что вставала у них на пути, готовясь поглотить их корабль одним мощным броском. Стена падала, обдавая корабль и людей солеными потоками влаги, грозя опрокинуть, раздавить и под своим весом пустить ко дну. Однако всякий раз судну удавалось выскочить наверх, будто к глотку живительного воздуха, но лишь затем, чтобы спустя минуту опять встретиться с очередной стеной из воды.

В одно из таких «выныриваний» Флакк обнаружил, что ливень прекратился, остался только шквалистый ветер да бушующий понт. Он переглянулся с капитаном. Лицо опытного моряка светилось торжеством приближающейся победы, и Марк понял, что шторм пошел на убыль. Он огляделся, пытаясь отыскать среди волн корабли флотилии, и приятно удивился, насчитав их довольно большое количество. При этом внутри, подобно выползающей из норы змее, возникло, пока еще слабое, предчувствие близкой беды. Как ни старался, он не мог понять его причину, и это заставляло нервничать. Септирему все еще швыряло по волнам, но она держалась уверенно, как натренированная на скачках лошадь. Солдаты оживились, их голоса и даже смешки раздавались над палубой все чаще и все громче.

– Наших сносит на скалы! – выдохнул у самого уха капитан, и Флакк услышал, как скрипнули его зубы.

Он всмотрелся в пенистую полосу воды, катящуюся к берегу, и остолбенел от ужаса. Две галеры несло прямо на выступающие из моря скалы. Большие габариты и значительный вес были им на пользу, тем не менее они то и дело зарывались носами в волны или неуклюже разворачивались боком, не опрокидываясь лишь благодаря своей широкой конструкции. Гораздо хуже обстояли дела у либурны. Ее бросало по волнам, как невесомую щепку, с каждым таким броском неумолимо приближая к берегу; от мачты, которую не убрали по какой-то причине, остался жалкий обрубок, и он раскачивался из стороны в сторону вместе с судном. Новая волна бросила либурну на острый, как зуб дракона, выступ скалы, и та напоролась на него брюхом. Марку почудилось, что он услышал, как затрещала деревянная обшивка, как завопили люди. Затем судно беспомощно сползло со скалы, наполовину погрузившись в море и задрав к небу изогнутую корму, словно прощальный привет другим кораблям.

– Все, этим конец, – прокомментировал капитан печальную участь либурны, но Флакк во все глаза смотрел на две римские галеры, все еще остававшиеся на плаву. Причина охватившей его тревоги вдруг стала ясна, как исчезнувший перед началом шторма день. И сердце трибуна сковал лед.

Волны упорно подталкивали галеры к скалам, подобным той, на которую налетела либурна. Кормчие кораблей, по всей видимости, трудились изо всех сил, но стихия побеждала. Весла галер большей частью были сломаны, они оказались беспомощны перед силой и напором шторма. Еще один толчок, более мощный, чем предыдущий, – и первое судно прошлось правым бортом о похожую на акулий плавник скалу.

Марк очень хотел не видеть этого, но не мог отвести глаза. Он узнал эту галеру, которая, вне всяких сомнений, была обречена – именно на ней отплыл из Пантикапея его друг – трибун Маний Марциал. В конце концов он все-таки сомкнул веки и прислушался к ревущему морю.

Треск крошащегося дерева долетел до него, как жалобный прощальный крик гибнущей чайки…

* * *

Крик Гликерии оборвался на высокой ноте, и в наступившей тишине Лукан ощутил такую подавленность, что впору было опуститься на корточки и обхватить голову руками. Он бы так и сделал, если бы не присутствие царицы. Все это время, показавшееся Гаю вечностью, она хранила молчание. И лишь теперь позволила себе заговорить:

– Ну вот, мой мальчик, кажется, все закончилось.

Он посмотрел на нее, плохо понимая, о чем она.

– Имея опыт в таких делах, – пояснила Гипепирия, – могу предположить, что твоя жена уже родила. – Она улыбнулась ему одними уголками бесцветных губ. – Наберись терпения. Сейчас мы все узнаем и…

Новый слабый крик, но уже младенца, не дал ей закончить. Занавеска всколыхнулась, как парус под порывом ветра, из-за нее вышла Туллия, в просторном греческом хитоне, без пояска и с таким вымученным лицом, словно она всю ночь просидела за прядильным станком. Увидев брата, она искренне обрадовалась, и в поблекших огромных глазах ее вспыхнули голубые искры.

– Как же хорошо, что ты приехал, Гай! – защебетала она, хватая его за руки. – С Гликерией все хорошо, не волнуйся. А тебя, брат, могу поздравить. Ты стал отцом!

– Кто родился? – спросила царица; на ее щеках начал появляться румянец, взгляд прояснился.

– Мальчик! – объявила Туллия, гордо вскинув светловолосую головку, будто это она только что родила ребенка. – Гликерия подарила жизнь мальчику!

– Вот и славно, – вздохнула Гипепирия, задумавшись о чем-то своем и глядя на Лукана. – Боспорскому царству нужны мужчины, сильные и умные мужчины. И тогда оно простоит еще много сотен лет.

– Мне можно к жене? Я хочу ее видеть! – Лукан шагнул к занавеске.

Туллия встала у него на пути, переглянулась с царицей и на правах присутствовавшей при родах приняла решение.

– Только недолго. Гликерия еще очень слаба.

Гай вошел в комнату, стараясь ступать как можно тише. Гликерия лежала на кровати, укрытая простыней, и едва заметно дышала; блестевшие от влаги волосы разметались по подушке каштановым облаком, на похудевшем бледном лице, как два черных агата, особенно четко выделялись ее большие глаза. У ложа, на стульчике, сидела женщина, еще не пожилая, и что-то шептала, склонив голову. Другая повитуха, такого же возраста, стояла в сторонке с младенцем на руках. Завернутый в пеленку малыш не плакал, и Лукан, подойдя к женщине, взглянул на него. Мальчик двигал губками и морщил лобик, как будто над чем-то усердно размышлял. На