чтобы поесть или вздремнуть. Малыш родился здоровым и жизнерадостным, не докучал криками и с аппетитом легионера сосал грудь матери, набираясь сил. В краткие минуты отдыха, лежа в объятиях жены, Лукан вспоминал те дне, когда они, скрывая от прислуги свои отношения, вот так же льнули друг к другу в этой самой комнате.

– Ты заметил, как исхудала Гипепирия? – отметила Гликерия, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в глаза. – Ее как будто что-то гложет изнутри.

– А ты не догадываешься?! – удивился Лукан.

– Митридат? – предположила супруга.

– Думаю, да. Все-таки он ее сын, к тому же первенец. Поставь себя на ее место. Представь, что происходит в ее материнском сердце.

Гликерия прикусила нижнюю губу и задумалась, воздев глаза к потолку спаленки. Наконец сказала, качнув головой:

– Мое сердце разлетелось бы на мелкие-мелкие кусочки. Мне даже страшно представить такое!

– Добавь к этому груз ответственности перед собственным народом, – продолжал Гай, – который лежит на ее плечах.

– А как же Котис?! Он – царь Боспора! – возразила супруга. – Забота о народе теперь лежит на нем.

– Это верно. Но Котис только входит во власть, люди его не знают. Во всяком случае, как правителя. Гипепирию же знают как мудрую и справедливую царицу еще со времен ее мужа, царя Аспурга. И, насколько я успел понять, ее любят, любят даже малые дети.

– Все это так. Тогда чем можем помочь ей мы?

– В этой ситуации, к сожалению, ничем.

– Мне больно слышать твои слова, Гай. – Гликерия тяжело вздохнула. – Они жестоки.

– Правда очень часто бывает жестокой, милая. – Лукан взял ее пальчики и поцеловал каждый по очереди.

Она осторожно освободила руку и заговорила снова, но уже уверенно, взвешивая каждое свое слово:

– Я все понимаю: на чаши весов легли судьбы двух ее сыновей, но на одну из них легла еще и судьба царства, которое досталось ей от супруга. Выступив против Рима, Митридат не оставил царице выбора. И вот что я скажу тебе: он подвел свою мать!

Лукан сел на ложе, в изумлении глядя на свою жену. А ведь он все еще считал ее наивной девушкой, далекой от политики и других мужских дел. Кто и когда научил ее так смело рассуждать на темы, которые брался обсуждать далеко не каждый знатный муж?!

Между тем Гликерия закончила свою мысль:

– Гипепирия осталась верной своему долгу, своему народу, спрятав горе матери глубоко внутри себя. И теперь это горе, эта утрата превращают в пепел ее тело и душу. Мне больно это видеть, Гай!

Он обнял ее, прижал к себе и прошептал, коснувшись мокрой щеки:

– И мы ничего не можем с этим поделать. Это ее груз, и нести его ей.

Гликерия не ответила: по ее щекам длинными хрустальными дорожками катились слезы.

* * *

Первые дни после рождения мальчика Гипепирия ощутила в себе столько радости и доброты, какие не наполняли ее уже много десятков лет. Пожалуй, последний раз она испытывала нечто подобное, когда родила супругу второго сына, Котиса. И вот теперь у нее словно открылось второе дыхание. Царица потребовала постоянно держать ее в курсе самочувствия ребенка, сама часто заходила в детскую и подолгу сидела у кроватки. Беседы с Гликерией и Луканом не только скрашивали ее время, но и давали почувствовать себя нужной. Молодая пара еще многого не знала о таинствах супружеской жизни, и Гипепирия ненавязчиво, мягко делилась с ними собственным опытом.

Так продолжалось до того дня, когда в усадьбу на взмыленной лошади примчался гонец из Пантикапея. Идиллия обретенного счастья, в которой они пребывали, отгородившись от внешнего мира стеной усадьбы, была разрушена в один час, и царица вновь столкнулась с реальностью, которая, как оказалось, и не собиралась ее отпускать. Безжалостная действительность, ослабившая на короткое время свою хватку, вцепилась в нее с новой силой, как будто не могла насытиться своей властью над ней. Гипепирия замкнулась в себе и, сославшись на недомогание, перестала покидать свои покои.

Гонец доставил письмо от Котиса, в котором тот сообщал (матери и Лукану), что Митридат остался в качестве пленника у царя аорсов Эвнона и что он, Котис, не счел нужным держать его в темнице Пантикапея до особых распоряжений из Рима, таким образом, предоставив брату возможность насладиться какое-то время относительной свободой. При этом Лукан догадывался об истинных причинах такого великодушия Котиса: царь Боспора просто-напросто не хотел ссориться с правителем аорсов, своих новоиспеченных союзников. Возможно, догадывалась об этом и Гипепирия. Как бы то ни было, сообщение о том, что ее первенец остается в плену у варваров и неминуемо будет отправлен на расправу в Рим, окончательно подкосило ее здоровье, лишив тех немногих внутренних сил, что еще оставались у царицы для поддержания себя в надлежащем для окружающих виде. Она чахла на глазах, хотя мало кто мог видеть это быстрое увядание некогда сильной и властной женщины.

Одним из таких людей был Клеон. Верный телохранитель не отходил от комнаты Гипепирии ни днем, ни ночью, сам приносил еду и сам уносил почти не тронутые блюда. Он похудел и осунулся, словно горе царицы источало изнутри и его. По сути, так оно и было: Клеон видел, к чему все идет, и осознание неизбежности трагического финала лишало его воли к жизни. Единственное, благодаря чему он еще двигался и дышал, было твердое убеждение в том, что сейчас он нужен своей госпоже как никогда. Поэтому, когда она в очередной раз позвала его, он явился с готовностью исполнить любой ее приказ.

– Я хочу попросить тебя об одной услуге… очень важной для меня, – начала Гипепирия, рассматривая вошедшего слугу; она стояла у окна, и солнечные лучи буквально просвечивали ее насквозь, настолько она исхудала.

– Все, что угодно, моя госпожа, – ответил Клеон, преклоняя голову.

– Я подписала твою вольную, Клеон, – негромко сказала царица и, увидев, как вытянулось его лицо, улыбнулась и продолжила: – С этого дня ты – свободный человек. И поэтому я буду говорить с тобой, как со свободным гражданином Боспора.

– Зачем… – начал Клеон, но она остановила его взмахом руки.

– Ты оказал Боспору неоценимую услугу и заслужил свою свободу. Не говоря уже о годах преданной службы мне. Так что не будем больше возвращаться к этому вопросу. Все уже решено. – Клеон стоял у входа с растерянным видом, и Гипепирия поманила его рукой. – Подойди!

Он пересек комнату и опустился перед ней на колено, все еще сильный и могучий, как Геракл, но послушный, как котенок. Царица коснулась пальцами его головы, и голос ее дрогнул:

– Мой верный друг, мой